Логін   Пароль
 
  Зареєструватися?  
  Забули пароль?  
Іван Потьомкін (1937)




Сторінки: 1   2   3   4   5   ...   8   

Художня проза
  1. Кто убил Каина

    – Послушайте, Арье, – обратился как-то Пинхас к своему коллеге-физику, – всякий раз, когда в среду я читаю “Доколе нечестивым, Господи, доколе нечестивым ликовать?”, меня так и подмывает спросить: “А с каких пор эти нечестивцы ликуют?” Если предположить, что от Каина, то почему Всевышний дал первому убийце не такое уж и суровое, как мне кажется, наказание?..
    Доктор Арье по приезде в Израиль помимо научных занятий успел закончить еще и курс ешивы, жил в одном из религиозных районов Иерусалима и был для Пинхаса и ему подобных новичков в иудаизме авторитетом.
    – Неужели Всевышний не знал, что Каин нарушит ЕГО предписание? – продолжал Пинхас.
    – Давайте по порядку. Относительно меры наказания. Полагаю, что оно было все-таки суровым. Ведь речь шла о неприкаянности Каина, обреченного мыкаться по белу свету вместо того, чтобы осесть на одном месте и заниматься тем, что было ему по душе – земледелием, а оно, как известно, предполагает оседлый образ жизни. Смею предположить, что не из боязни Каина, что его сможет убить всякий встречный-поперечный, Господь дал ему отличительный знак, а все для той же цели – вечного скитания и осознания своей вины.
    – Да, но Каин по существу и не был скитальцем... Уйдя на восток от рая, он осел в стране Нод и тут же принялся строить город, названный в честь рождения первенца Ханоха тем же именем. Наивно было бы думать, что по завершении строительства Каин пошел дальше странствовать...
    – Наверное, нет, так как род его разросся со временем. Но дело, думается, не в этом. Ведь на протяжении нескольких сотен лет Каин вынужден был постоянно думать о своем грехе. А это мука похлеще, чем если бы Всевышний предал его смерти сразу же после убийства Авеля. Но вы забываете еще об одной немаловажной детали в судьбе Каина.
    – Какой же? – поторопился спросить Пинхас.
    – Задумывались ли вы, какое потомство было у Каина?
    – Вы имеете в виду Лемеха?
    – И его тоже. Как Лемех распоясался!.. Ведь он уже сам, а не Всевышний, ограждал себя от наказания за совершаемые грехи. Не в семь, как за Каина, а в семьдесят семь раз хотел, чтобы был наказан тот, кто вознамерится убить Лемеха.
    Доктор Арье сделал паузу и, будто вспомнив что-то, спросил:
    – Приходилось ли вам читать “Берешит раба”?
    – Ну, что вы. Я и Раши еще не осилил.
    – Я, собственно, к тому, что там есть материал, непосредственно относящийся к нашему разговору. Речь идет о Шете, известном вам уже и по Торе. Так вот, этот третий сын Адама и Хавы, побывав на могиле Авеля, отправился искать родственников по линии Каина.
    – Чтобы убедиться, что Каин раскаялся в своем грехе?..
    – Нет, Шет уже знал о гибели старшего брата.
    – Как же так? Но ведь был знак...
    – Знак знаком, но, видимо, по воле Всевышнего свершилось то, что должно было свершиться. И как вы думаете – кто совершил убийство?
    – Кто-то из родственников Каина?
    – Совершенно верно. Собственно, так оно и должно было быть по логике вещей. Но вот вопрос – кто это сделал?
    – Ну, это уж выше моих возможностей.
    – А если подумать и обратиться к той же логике? Минута на размышление, как в клубе знатоков ‘Что? Где? Когда?”
    – Наверное, тот, кто превзошел в греховности самого Каина?..
    – Правильно. И сделал это не кто иной, как упомянутый уже Лемех. К тому времени он ослеп, но поохотиться любил. Водил его в лес сынок от Цили – Тувал-Каин, кузнец всякого пахарского орудия из меди и железа да и в оружейном деле знавший толк. Вышли они как-то на промысел в сумерки. Тувал-Каину показалось, что появился какой-то приличных размеров зверь. Он сказал об этом отцу и навел его лук. Лемех выстрелил. Пошли смотреть добычу и... нашли Каина бездыханным.
    – И что же, совершив такое убийство, Лемех раскаялся в своих прегрешениях?
    – Ни на йоту. О каком раскаянии могла идти речь, когда построенный Каином город Ханох превратился в сборище жестоких, коварных, лживых обитателей, в своих преступлениях превзошедших первого убийцу. Как сказано в Торе, “растлилась земля перед Богом, и наполнилась земля злодеянием”.
    – И как же удалось Ноаху ходить с Богом, быть праведным и непорочным в своем поколении?
    – Это действительно интересно, но думается, что сейчас все-таки намного актуальней вопрос, с которого мы начали наш разговор: “Доколе нечестивым, Господи, доколе нечестивым ликовать?”
    Це не буде показано в чиїйсь стрічці новин, якщо ви не поширите це


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  2. Расстрелянный дважды

    Еще до моего прихода в редакцию, там уже было заведено – после выхода книги авторы, а это были в основном ветераны второй мировой войны, приглашают редактора, а точнее - соавтора, отметить это событие. Понятное дело – застольем. То ли в ресторане, то ли в домашней обстановке. Ну, а там, после соответствующей дозы спиртного, начинался разговор о том, о чем автор не смог поведать читателю, а доверяет лишь своему редактору, с которым за несколько лет работы над книгой подружился. Правда - лишь с одним условием – нигде печатно не рассказывать об услышанном.
    Да не осудит мой покойный рассказчик, что почти через полвека, отделяющего меня от того памятного вечера, нарушаю свое обещание. И не только потому, что и тогда не был согласен с ним. ..
    ...Случилось это в словацкой деревушке, откуда моя партизанская группа выдворила немцев. На радостях местное население угостило нас выпивкой и закуской, снабдив еще хлебом и салом в дорогу. С тем и отправились мы на свою базу, что в десятке километров.
    И вот через несколько дней командир отряда выстраивает всех, чтобы сообщить что-то крайне важное. Каково же было наше удивление, когда замполит рассказал о ЧП , якобы случившемся во время упомянутой акции. Оказывается, кто-то из моей группы обобрал одинокую старуху.
    -Мы навели справки и достоверно знаем, кто совершил этот гнусный проступок,- замполит сделал паузу.- Пусть этот негодяй выйдет и сам признается в содеянном...
    Прошло несколько убийственных минут, но никто не выходил из строя.
    -Ну, что ж,- прервал гробовую тишину командир отряда.- Если так, то я зачитаю приказ...
    Он читал, а я да наверняка и вся моя группа не верили ни одному слову. Более того, в голосе командира чувствовалось не столько осуждение, сколько какое-то злорадство. Мол, слава Богу, что такое произошло...
    -Но почему?- не выдержал я.
    Вместо ответа рассказчик наполнил рюмки и без тоста осушил свою.
    -Спрашиваешь почему? А потому, что отряд наш состоял из избранных , закинутых из Москвы чекистов, и остальных, то есть тех, кем пополнялись они на территории Украины. Я был в числе избранных и как-то спросил командира, почему один из моих разведчиков, представленный к награде, был вычеркнут из списка? И что ты думаешь я услышал?
    -В первый и последний раз спрашивай об этом, лейтенант. И запомни – в Москве не знают о пришлых к нам.
    -И что, до сих пор ничего не сообщали семьям погибших?
    -Я не думал, что ты такой непонятливый, лейтенант,- процедил командир, как мне показалось, с какой-то даже брезгливостью.
    После этого разговора на свой страх и риск я записал адреса своих подчиненных.
    Мой собеседник закрыл глаза, и я увидел, как по щекам тонким ручейком покатились слезы. Он смахивал их большой, как клешня, ладонью.
    -И сегодня еще вижу всех их, безымянных для Москвы и таких близких мне. Единицы остались в живых...
    -Но что же было в приказе такового, что вы не поверили командиру отряда?- сделал я попытку возвратиться к прерванному рассказу.
    -Не вдаваясь в подробности, скажу, что он просто-напросто сводил счеты.
    -Какие такие могли быть счеты у чекиста с сельским парнем?
    -А такие, что командир наш еще в Москве втрескался в радистку, а она ни за что не хотела отвечать ему взаимностью. Более того, сдуру ляпнула однажды, что любит другого.
    -Ну и что?
    -А то, что наконец-то представился случай избавиться от соперника...
    -Каким образом?
    -Приговором о расстреле позорящего честь советского партизана на чужой земле. Приговором, не подлежащим обжалованию.
    На этот раз замолчал я, потрясенный рассказанным и не догадываясь, что это еще не все, о чем собирался поведать мой собеседник.
    -Только расстреляли ни в чем не повинного, как откуда ни возьмись донесся лай множества собак, тяжелое рычание грузовиков, а вскорости уже были слышны и немецкие голоса. Пришлось срочно покидать стоянку, углубляясь в недоступную для преследователей чащобу леса.
    Прошло где-то с полгода и вот вызывают меня в штаб и, признаюсь, с порога ошарашивают новостью: твой подчиненный, оказывается, жив. Даже воюет в другом партизанском отряде. Вскорости пожалует к нам.
    - Это какая-то ошибка. Ведь все мы слышали стрельбу.
    -Если и ошибка, то умышленная,- сказал командир и, ухмыльнувшись, добавил:- Не все потеряно – исправим.
    И действительно - через несколько дней является воскресший из мертвых. Правда, почему-то в сопровождении незнакомых партизан. Мы приготовились услышать, как ему, расстрелянному, чему свидетели те, кто приводил приговор в исполнение, удалось выжить.
    Но не тут-то было. Прибывшего сразу препроводили в штаб. А через час-полтора построение. Под конвоем с руками за спину теперь уже наши конвоиры вывели того, с кем десятки раз мы смотрели в лицо смерти. Почти весь отряд опустил глаза долу.
    А командир зычным голосом зачитывает новый приказ... о расстреле, который отличался от предыдущего только тем, что те, кому поручено это было сделать, получили строжайшее предупреждение –если и на сей раз повторится исполнение приговора, будут расстреляны и его исполнители.
    Когда свершилось задуманное командиром, я по секрету узнал, как это происходило. Приговоренный к расстрелу дал своим конвоирам адрес матери и попросил сообщить ей, что он погиб в бою. А чтобы снова не произошло чудо, уговорил их дать возможность самому расстаться с жизнью. Стрелок он был отменный и на сей раз приказ был выполнен в точности.
    -Ну, а командир твой добился наконец-то взаимности?- спросил я.
    - Нет. Даже получив звание Героя Советского Союза. А потом, уже после войны, то ли от неразделенной любви, то ли не выдержав испытания славой, спился и скатился на самое дно...
    -А радистка?
    -Она первой нашла мать своего любимого и рассказала не только ей, но и всем односельчанам, каким геройским парнем тот был. А побывав в составе какой-то делегации ветеранов в Словакии, она отыскала одинокую могилу нашего однополчанина и поставила надгробие..
    -Вы тоже наверняка не забыли одинокую мать?
    -Разумеется. Выйдя на гражданку, я в первый же свой отпуск отправился в глухое село на Житомирщине, помог старушке отремонтировать хату. Вместе с другими оставшимися в живых однополчанами провожал ее и в последний путь. Туда, куда по произволу ревнивого безумца так преждевременно вынужден был отправиться единственный сын..



    Коментарі (2)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  3. “А НИКСОНУ ПОНРАВИЛОСЬ...”


    Не знаю, как другие, а я некоторые факты своей жизни часто связываю с важными событиями в мире или же с какой-то известной личностью. Так вот и Ричард Никсон стал метой моей биографии...
    А дело было так. Накануне, кажется, первого приезда в СССР американского президента, в программе пребывания которого было и посещение Украины, наш Политиздат получил задание ЦК Компартии республики подготовить брошюру на украинском, русском и английском языках. Директор вызвал меня, тогда только что назначенного временным исполняющим обязанности заведующего международной редакцией, объяснил всю важность задания и поручил мне написать текст брошюры.
    – Не стесняйся и без всяких там докладов заходи, когда возникнут вопросы, – сказал на прощанье Игорь Максимович. – Дело ведь общее.
    Я так и делал и вскоре мы, как мне тогда казалось, подружились. Директор был сведущим историком, а к тому же еще и остроумным человеком, и за чашкой кофе с коньяком, затягиваясь ароматной сигаретой (тогда я курил), мы быстро решали многие, казалось бы, неразрешимые вопросы. Брошюра в основном строилась на цифровом материале, а он, к сожалению, в разных источниках был разный. Порой дело доходило до абсурда, когда даже в наших изданиях был тот же разнобой. Что брать за основу, решить мне самому было не под силу.
    – Знаешь, – сказал директор, просмотрев мои заготовки, – плюнь на все это. Лучше выйди на улицу и спроси первого встречного. Его ответ и будет первоисточником.
    Были трудности и с подбором фотоматериала, так как нужно было знать личность каждого изображенного на фотографии. А вдруг, не дай Бог, – репрессированный или же политически неблагонадежный... Но в конце концов брошюра была слеплена, одобрена главной редакцией и передана в Министерство иностранных дел. И вот тут-то начались мои новые беды...
    – Вы, ебаные журналисты, – встретил меня окриком министр, – привыкли обманывать народ в передовицах “Правды” и здесь лепите лапшу на уши. Кому нужен этот бред – “самый большой в мире пролет моста”? Вы хотите, чтобы Никсон попросил убежище в Украине?..
    Более четверти часа, стоя на пороге огромного кабинета, я выслушивал перемешанные с отборным матом справедливые упреки, не зная, что и отвечать. Ведь вопросы Г.Г., как его называли подчиненные, были в основном риторические. Наконец, видимо, поняв, что своими филиппиками он только сотрясает воздух, министр перевел дыхание и, указав на место за длиннющим столом рядом с собой, уже спокойно сказал:
    – Это к вам не относится. Но в воскресенье я жду не агитку, а брошюру для президента США. Без хвастовства и всяких там превосходных степеней. Вместе с моим заместителем посидите сегодня и завтра и в готовом виде – на стол. А в понедельник брошюра будет рассмотрена на секретариате ЦК. Желаю удачи.
    И начались два безумных в моей жизни дня, когда голова, кажется, срывалась с орбиты. Кофе, ликер и сигареты не помогали. Но с Божьей помощью все как-то устроилось. Брошюра была одобрена всеми инстанциями и сдана в типографию. Не стану пересказывать всех перипетий с набором, когда на место исправленной одной ошибки в английском тексте появлялось десять новых, и я вместе с другими редакторами вынужден был стоять ночи напролет бок-о-бок с наборщиками и типографскими корректорами...
    Но вот и первая, и вторая, и третья верстки. С нетерпением ждем сигнальный экземпляр. И надо же такому случиться – в этот день жесточайшая ангина свалила меня, хоть на улице под тридцать в тени. Дело в том, что накануне я повез своего крохотного Сашу в Ватутинский парк. И вдруг, когда мы были уже на полпути к трамваю, разразилась гроза. Спасая младенца от проливного дождя, я снял рубаху и прикрыл коляску. Дождь неожиданно перешел в град, лупивший меня по голой спине.
    – Привезите мне домой сигнальный, – прошу я сотрудников.
    – Не беспокойся, все будет о’кей, – отвечают они, услышав в трубке мой простуженный голос.
    Нет никаких сил, чтобы доказать свою правоту, и я прекращаю разговор. Прошла неделя с высокой температурой и кашлем. И вот я в издательстве. Смотрю на доску приказов у самого входа и не верю своим глазам. За допущенные ошибки в английской части сигнального экземпляра, повлекшие за собой дополнительные расходы, я получаю выговор и лишаюсь квартальной премии. Иду к главному редактору, а он выходит из-за стола и, улыбаясь, протягивает руку:
    – Поздравляю. Только что позвонили из ЦК: Никсону понравилось.
    – И на том спасибо, – ответил я, еще ожидая каких-то изменений в приказе.
    Но главный куда-то торопился и снова протянул руку.


    Коментарі (2)
    Народний рейтинг 5.5 | Рейтинг "Майстерень" 5.5 | Самооцінка -

  4. Поцелуй пани Вали

    Кажется, в начале весны 2002 года по израильскому радио “РЭКА” передавали интервью с известным польским режиссером Ежы Хофманом. Речь зашла и о его новом фильме “Огнем и мечом”. Мастер заговорил не сразу, будто что-то мешало ему.
    – Я посвятил его моей дорогой жене Вале, не дожившей несколько недель до выхода ленты на экран...
    Дальше я уже не мог слушать. Память с какой-то бешеной скоростью начала воспроизводить события 30-летней давности...
    ...Тогда я работал в Политиздате Украины, в международной редакции. Поскольку второй моей специальностью по диплому был польский язык и литература, мне поручили редактировать рукопись книги Генерального консула Польши в Киеве Януша Грохульского. Консульство находилось в нескольких минутах ходьбы от издательства и поэтому чаще всего встречи редактора с автором происходили там. Януш Казимирович звонил директору, и Золотоворотским садиком я направлялся на Большую Подвальную.
    – Что будем пить? – спрашивал хозяин, когда мы усаживались на большущем кожаном диване.
    – Кофе, – отвечал я, раскрывая рукопись.
    Каково же было мое удивление, когда через несколько минут в кабинете появлялась тележка с разными напитками и закусками.
    – Будет и кофе, – успокаивал меня пан Януш. – Думаю, что не только я, но и вы проголодались. Так что давайте отложим рукопись и поговорим о более важных вещах.
    И Генконсул расспрашивал о самочувствии моей жены, о тогда еще маленьком Боре и совсем крохотном Саше.
    – За здоровье и благополучие вашей семьи! – первым поднимал тост Януш Казимирович.
    – И вашей тоже, – дополнял я.
    Мы пили, ели и к концу трапезы как-то незаметно решались все вопросы и неясности, заготовленные мной в редакции. Автор просил что-то добавить, что-то удалить, но никогда не вмешивался в стилистические правки, отделываясь одним и тем же: “ Вы редактор – вам виднее”.
    А когда подавали кофе, пан Януш с какой-то детской непосредственностью восклицал:
    – А вот и ваш кофе!
    Из-за стола мы пересаживались на диван и продолжали разговор о будущей книге. И если бы кто-то в этот момент посмотрел на нас со стороны, никогда бы не поверил, что беседуют между собой иностранный дипломат и рядовой редактор, а не отец с сыном.
    Ни один польский праздник не проходил без того, чтобы меня не пригласили в консульство. Так было и в тот раз, когда отмечали День Возрождения Польши. После официальной части все вышли в огромный сад. Не успел я рассмотреть всех известных по портретам и телевидению соотечественников, как увидел приближающегося ко мне сотрудника консульства. Оказалось, что генеральный ищет меня.
    – Куда же вы пропали? Гости спрашивают, когда же появится моя книга, а я без вас не знаю, что и ответить...
    И, взяв под руку, Генеральный консул начал представлять меня министрам, военачальникам, артистам, писателям... Признаюсь, моя правая рука онемела от рукопожатий, а левая – от поднятия бокала с шампанским. Когда же гости мало-помалу начали расходиться, пан Януш попросил меня остаться и посидеть в “гроне родзинным”, то есть в “семейном кругу”. Не только из привязанности к хозяину дома, но также из редкой возможности поговорить по-польски, я согласился, хоть дома предстояло ночное бдение у кроватки Саши, а с утра – работа в издательстве.
    Моими соседями за столиком на веранде оказались не намного старше меня невысокого роста блондин и бородач. Когда познакомились, оказалось, что я сидел в компании исполнителя главной роли в фильме “Пепел” по одноименному роману Генрика Сенкевича (каюсь, запамятовал его имя) и режиссера картины Ежы Хофмана. После того, как приняли за знакомство несколько рюмок коньяка, артист начал рассказывать такие забавные истории во время съемок, что даже, видимо, не особо склонный к веселью, задумчивый Хофман не мог удержаться от смеха. Сидящие за другими столиками, зная о таланте актера как великолепного рассказчика, попросили его говорить громче, и вскоре уже вся веранда сострясалась от смеха.
    Было поздно. Поблагодарив Януша Казимировича за прием и сказав всем на прощанье то, что так щедро выработала польская традиция расставания, а напоследок еще и выпив “стшемяннего”, то есть ”на посошок”, я направился к выходу. И тут у самой двери передо мной вдруг появилась молодая и довольно привлекательная жена Ежы Хофмана.
    – Нех пан уцалуе мне, – сказала она так, чтобы все присутствующие слышали, и закрыла собой выход.
    Неужели я столько выпил, что начинает уже мерещиться, подумал я и оглянулся. Нет. Все, как и было еще несколько мгновений тому. Те же знакомые лица. Только, будто по команде, прекратились разговоры и смех. Ошарашенные происшедшим, все ожидали, чем же закончится эта сцена. Актер молча подавал какие-то знаки. Режиссер удивленно смотрел на свою жену.
    – Нех пан уцалуе мне, – повторила пани Валя и стала на колени.
    Целоваться при всех даже с такой красивой, пышущей здоровьем женщиной да еще при живом муже, не давшим мне на то разрешенья, – это было уж слишком для моего застенчивого характера. Я и со своей Ариной Лазаревной целовался на людях, кажется, только в загсе. “Нет! – категорично произнес мой внутренний голос. – Ни за что не поддамся капризам взбалмошной бабенки”.
    Видя весь комизм этой сцены, Януш Казимирович направил кого-то из своих сотрудников урезонить наверняка подвыпившую гостью, сказав ей, что, дескать, Генеральный консул просит ее позволить мне уйти домой.
    – А что, у нас и консулы есть свои? – только и нашлась что ответить на это пани Валя и продолжала стоять на коленях.
    Кажется, улучив момент, когда моя соблазнительница, обратившись в сторону Януша Казимировича, на мгновенье потеряла бдительность, я молча оставил веранду и вышел в тишину ночного города.
    Больше ни с Ежы Хофманом, ни с его очаровательной супругой мне встретиться не привелось. Думаю, что в той сцене у выхода с веранды в поведении пани Вали было больше от актерства, чем от алкоголя. А что именно я, далекий от всякой театральщины и тем более от красоты, стал неожиданно ее партнером, то это чистая случайность. Данная разве что для воспоминаний о канувшей в вечность молодости. Не больше. А теперь уже и как повод сказать безвременно ушедшей в мир иной пане Вале: “Да будет земл пухом!”



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  5. Діоклетіан (245-313)


    Двадцять літ зі сходу на захід, з півночі на південь ходив імператор Діоклетіан, усмиряючи різномовних бунтівників. Час його названо «поверненням золотого століття».
    Заглянув імператор на якусь часину в Рим.І не сподобалось йому тут жити, а закортіло на батьківщину, в Іллірію, де рабoм колись трудився його батько.
    В Салоні, в розкішному маєтку, в спокої, без почестей і плазування лизоблюдів минали роки.
    Чи шкодував імператор, що добровільно позбувся сану, за який попередники не цурались труїти один одного чи звинувачувать у нескоєних гріхах?
    Його сподвижники Максиміан і Галерій кликали вернутися до влади, бо був іще ж при силі й розуму стачало. Не захотів.
    А як набридли їхні умовляння, відповів, оглядаючи свій город: «Якби ви бачили, яку капусту я виростив! Білосніжна, качаниста! Милуюсь нею, покритою росою... А огірки!.. А помідори!.. Бачили б ви це диво природи, то не надокучали б мені якоюсь там владою. Так що працюйте в супрязі на благо краю, а я піду полоть грядки».
    Так-от і проминули вісім літ добровільного зречення.



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  6. Бунт проти Всевишнього

    В поемі «Мойсей» Івана Франка призвідцями бунту проти Моше названо Датана й Авірона як начебто виразників волі молодого покоління юдеїв. І жодним словом про Кораха. Натомість згідно з Торою (Святим Письмом) за бунтом стоїть насамперед він. На догоду своїм особистим намірам отримати посаду першосвященника. Себто одібрати частину влади своїх двоюрідних братів – Моше й Агарона.
    «Досить вам,- говорив Корах від імені однодумців,- бо вся громада, всі вони святі, і серед них Господь! І чому ви несетесь понад зборами Господніми!»
    Ніхто з бунтарів, звичайно, не знав, що на думці в проводиря. Був Корах найбільший багатій, що розжився, знайшовши неабиякий скарб. Тай чимало з тих, кого він підбурював, були його боржниками.
    А почалося все з того, що Корах вважав себе обділеним в юдейській ієрархії. Адже навіть начальником над родом Кегата Моше призначив не його, як він на те сподівався, а набагато молодшого Еліцафана.
    І все ж останньою краплею, що переповнила гнів Кораха, був глум дружини.
    За велінням Всевишнього левіти, до яких він належав, мали пройти освячення – поголитись до останньої волосини на тілі. Прийшов після цього Корах додому, а дружина, яка, мабуть, мала-таки владу над чоловіком, стрічає його сміхом.
    «На кого ти схожий? На якогось верблюда... Посміховисько справдешнє...»
    «Але ж і Моше поголився»,- заперечив Корах.
    «Як ти не розумієш: це ж тільки на те, щоб принизити тебе. Сам цар, брата призначив першосвященником, небожів його заступниками... Та ще й велить віддавати їм данину. А ти лишився в дурнях...»
    І ось Корах на чолі бунтарів звинувачує Моше в сваволі. Упав на обличчя своє проводир і промовив до всієї громади: «Уранці Господь дасть знати, хто Його та хто святий, щоб наблизити його до Себе, а кого вибере, того Він і наблизить до себе».
    Звелів Моше Кораху та його прибічникам узяти кадильниці з жаром і поставити назавтра перед лицем Господнім. Агарону теж.
    І ось біля Скинії заповіту з’явилась Слава Господня. Попадали всі на обличчя тай сказали: «Боже, Боже духів і кожного тіла! Як згрішить один чоловік, чи Ти будеш гніватись на всю громаду?»
    Господь наказав Моше, щоб відступилися зо всіх боків од Кораха, Датана й Авірoна. Так громада й зробила. А призвідці бунту вийшли зі своїх наметів разом із сім’ями своїми. І сказав їм Моше: «Оцим пізнаєте, що Господь послав мене зробити всі справи ці, що не з моєї вигадки вони. Якщо вони повмирають, як умирає кожна людина, і їх спіткає доля кожної людини, то не Господь послав мене. А коли Господь створить щось нове, і земля відкриє вуста свої тай поглине їх та все, їхнє..,то пізнають, що люди образили Господа».
    Тільки-но скінчив Моше, як розступилася земля й поглинула прибічників Кораха з усім їхнім майном.
    Щоправда, не всіх. Один із них, навіть призвідець, уцілів. Не завдяки волі Господа Бога .
    Це був Он. Він мешкав по сусідству з сім’єю Корах і зголосився на бунт. Розповів про це дружині, а вона йому: «І чого ти доб’єшся? Байдуже, хто буде першосвященником - Агарон чи Корах- твоє становище не зазнає жодних змін»
    «Так-то так,- почесав потилицю Он,- але ж я пообіцяв Корахові…»
    «Якось та буде. А поки що випий вина та лягай спати. Ранок покаже, що слід чинити».
    До вина тим часом додала якогось трунку, і невдовзі бунтар захропів.
    А дружина з донькою сіли перед входом до намету з журними лицями і без наміток на головах. Уранці з’явився посланець Кораха. Побачив те, що не слід чоловікові бачити, і без жодного слова пішов. Так належало діяти згідно з Торою.
    Але тої миті, коли бунтівників поглинала земля, ліжко, на якому спав Он, почало рухатись у бік провалля. Ухопившись обома руками за нього, жінка стала молитись: «Володар Всесвіту, мій чоловік не приєднався до Кораха і поклявся Твоїм Великим Іменем, що не став його прибічником. Якщо коли-небудь він порушить своє слово, Ти зможеш покарать його потім».
    І ліжко припинило рухатись у бік погибелі.
    Коли чоловік проснувся, дружина розповіла йому, що сталося з бунтівниками, і звеліла йти до Моше вибачитись. На чоловікове «Мені якось соромно», відповіла, що піде сама. Вислухавши її, Моше сам пішов до Она і гукнув з порогу: «Виходь! Хай Усевишній простить тебе!»
    До самої смерті розкаювавсь Он, що зголосився підтримати Кораха.

    P.S.
    «Мудра будує свій дім».- кажуть мудреці. Це про дружину Она.
    «Нечестива руйнує дім власними руками». Це про дружину Кораха.
    Крім Она, уціліли і троє синів Кораха, незгодних із задумом батька,- Ассір, Елкан І Авіассар. Вони стали родоначальниками Корахідів. Нащадки їх - автори псалмів «Синів Кораха». З роду Корахідів вийшов пророк Шмуель, що висвятив у царі Шауля й Давида.


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  7. Игра в прятки
    ИГРА В ПРЯТКИ

    – Что скажешь? – cпросил я Алексея, протягивая старое фото, когда почти через год мы наконец-то встретились снова на нейтральной территории.
    – А что тут скажешь? Юная и хорошенькая. Твоя в девичестве?
    – Нет. Но прочти, что написано на обратной стороне. Да не стесняйся. Нет там никакой тайны.
    – “Любимому другу Косте от Вики. Помни о нашей дружбе и не забывай меня. 17 февраля 1957 года”. Ну и что тут такого?
    – В том-то и дело, что не все так просто, как тебе кажется.
    – Только не томи. Рассказывай. Но прежде давай примем по капочке.
    Как и в прошлый раз в поезде, мы уже “приняли на грудь”, а эта доза предзназначалась для того, чтобы получше погрузиться в прошлое.
    – Ты, конечно же, знаешь не меньше меня всяческих историй о первой и к тому же неразделенной любви. Сколько ненависти подчас скрывается за ней.
    – И что из этого следует?
    – А то, что я считаю истории эти несколько преувеличенными, а главное – односторонними. И постараюсь доказать это. Если не возражаешь.
    Начну с того, что фотографию эту я получил лишь месяц назад. Именно так – через тридцать с лишним лет. Да и то, когда попросту объяснился ей, уже бабушке, какие чувства обуревали меня в далекую пору отрочества. Воспроизвел ей все, а в особенности эпизод игры в прятки, когда я в качестве ”ведущего” нашел ее лежащей за копной сена. Как наклонился, не зная зачем, и как не мог оторваться от ее поначалу испуганных серо-пепелистых глаз с длиннющими ресницами да еще приводивших меня в трепет ямочек на щеках, когда она улыбнулась. Сколько длилась та немая сцена – не помню. Как из другого мира, долетали до меня голоса игравших. Видимо, почувствовав что-то неладное в моем поведении, она прошептала:
    – Не надо...
    И тут только я опомнился. А она сорвалась и что есть мочи побежала к дереву, где, как и все остальные, прокричала:
    – Тратата за себя.
    ...Я полюбил Вику с той минуты, как впервые увидел ее, худенькую-худенькую девочку с большущими глазами и ямочками. Мы были в одной группе детского дома. Вика обращала на меня внимание только тогда, когда дело касалось учебы. Была она способной, но несколько безалаберной и чаще всего “выезжала” на уроках за счет своей улыбки, обезоруживающей даже учителей. А на контрольных Вика садилась рядом со мной и списывала с черновика, на котором я решал за нее задачи по арифметике или алгебре. Как я надеялся, что после уроков она пойдет вместе со мной. Нет, у нее были другие ребята, которым она симпатизировала и с которыми хотела быть рядом. Что творилось в душе моей в такие минуты... Но стоило Вике обратиться за помощью, как ничего этого будто и не было. На уроках русской литературы героини Пушкина, Лермонтова и Льва Толстого почему-то ассоциировались у меня только с Викой. А панночка – воеводина дочка из “Тараса Бульбы” будто была списана с нее. Не раз ловил я себя на мысли, что сделал бы то же, что и Андрей. То есть пошел бы за своей любимой на край света. Даже в стан врага. И это, представь себе, после войны, когда патриотизмом было пронизано все наше воспитание.
    Словом, отрочество мое в те неимоверно тяжелые годы протекало под созвездием Вики. Ради ее хотя бы ничтожного внимания я изо всех сил стремился быть первым во всем. Декламировал стихи, научился играть в шахматы и шашки. На одном коньке, да и то самодельном, спускался с горы и, зацепившись за кочку, пролетал в воздухе несколько метров и плюхался на землю, оцарапав лицо и руки. Не зная, какое дно, прыгал в воду и однажды еле-еле выкарабкался на поверхность... Не только из-за большого количества работы в поле и на заготовке торфа на зиму, но также и из-за Вики не любил я и летние школьные каникулы. Для нее я был никто в это время по сравнению с другими ребятами, более сильными и, наверное, более интересными, чем я. Сколько раз видел, как она страдала от того, что те не обращают на нее никакого внимания, но как страдаю я – ей было невдомек...
    Когда на повозке увозили меня навсегда из детского дома, среди многих прощальных взмахов я не увидел ее руки. И все же, вопреки всему, еще на что-то надеялся, чего-то ожидал от Вики. Разыскал ее адрес, писал ей и что-то получал в ответ. Но вот на последнем курса техникума, перед Новым годом, вдруг получаю от Вики приглашение. Кое-как объяснил девушке, которая, по-видимому, любила меня, что надо ехать. Загодя купил билет в Киев, но проспал свой рейс и вынужден был отдавать на букетик цветов то, что предназначалось на обратную дорогу. Поскорей бы увидеть ее, объяснить все и что-то решить в конце концов – только об этом и думал.
    Столько лет прошло с той поры, а я, как сейчас, вижу их – Вику и Олю, ее двою-родную сестру, открывших мне дверь. Фотография, кстати, сделана именно в это время. Разгоряченных после ванной, с длинными, тугими и еще влажными косами по пояс.
    Где-то в половине одиннадцатого вечера раздался громкий стук в дверь, и девушки побежали встречать гостей. Вскоре из передней до моего уха донеслись смех и поцелуи.
    – Познакомься, – сказала Вика, когда вместе с двумя рослыми парнями вошла в комнату. – Это мой друг детства Костя. Без пяти минут учитель. Это Витя, а это Федя – мой жених.
    Вот так просто все и прояснилось в ту новогоднюю ночь. Как ни прискорбно было мне услышать это, все же собрался с силами и пожелал им счастья. В армии узнал, что Вика стала матерью. А я еще долго оставался холостяком, но теперь уже не только из-за желания получить высшее образование. А еще и чтоб показать Вике, как она ошиблась, так поспешно “выскочив” замуж, вместо того, чтобы учиться. Хотелось встретиться с ней, но уже вместе со своей женой. И вот в первый же Новый год в университете, когда мы курсом собирались на вечеринку, вдруг появляется муж Вики и... приглашает в гости. Снова я бросаю компанию и спешу к ней. А она уже ждет второго ребенка. Муж быстро “закосел” и захрапел прямо за столом.
    – Потанцуем? – спрашивает Вика.
    Впервые в жизни я держу ее за руку, положив вторую руку на плечо. Касаюсь волос и пьянею от счастья. Вот-вот не удержусь и поцелую ее. Но не решаюсь.
    А потом я нашел свою судьбу. Полюбил ее и ощутил наконец-то, что значит быть любимым. И теперь, когда в памяти всплывала Вика, я твердил себе, что встречусь с ней уже став отцом. Чтобы доказать ей, гордячке, что и мы не лыком шиты. А когда через много лет встретились и я рассказал обо всем, что пережил, то услышал в ответ:
    – А я и не догадывалась. Может быть, все бы сложилось по-другому.
    Я слушал Вику, а в памяти всплывали строчки из Мицкевича, которые я неоднократно повторял на протяжении стольких лет:

    ...И вновь я спрашиваю себя:
    Дружба это или любовь?

    – Как бы там ни было, я рада, что ты был и остаешься самым верным и надежным моим другом, – сказала Вика и, вынув из сумочки фото, продолжала: – Столько лет собиралась отдать тебе, чтобы помнил меня только такой, да все как-то не получалось. Прости, что я принесла тебе столько страданий.
    – Меньше всего мне бы хотелось сейчас, чтобы ты корила себя.
    Я обнял ее, все еще красивую и близкую мне, и поцеловал в лоб. В первый и последний раз в жизни.
    – Ну, что ты скажешь на это? – спросил я Алешу.
    Вместо ответа приятель мой наполнил рюмки, и мы молча выпили. Каждый за свое.




    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  8. Ave Maria


    – Понимаешь, – начал он, когда мы подошли к тому состоянию, при котором хочется во что бы то ни стало выговориться.
    Он – главный инженер крупного предприятия. Я – журналист. Он направлялся в командировку, а я – домой. Ехали мы в вагоне первого класса. Вдвоем. Только лишь поезд тронулся, мой попутчик начал выставлять на столик бутылки и снедь. Я тоже хотел последовать его примеру, но он сказал, что это потом, если понадобится. Как-никак он из дому. Познакомились. И, как водится в таких случаях, закрепили наше знакомство тостом. Потом пошло по известной пословице, подойдя к четвертой рюмке.
    – Понимаешь, – продолжал Алексей, пожелавший, чтобы мы перешли на “ты”. – Не люблю я, когда подвыпившие мужики начинают хвастаться своими победами над “бабами”. Всякий раз так и хочется, чтобы хотя бы одна из них послушала да рассказала настоящую правду. То-то было бы смеху. Уверен на все сто. И все-таки хочу поведать тебе одну историю из нашего мужского репертуара, правда, в другом ключе...
    Побывал я в прошлом году у себя на родине, что в ваших краях. Без жены и детей. Понятное дело, собралась родня. Сели за стол. Я возле мамы. Налил и ей, старенькой, рюмашечку. Положил закусочки. И не столько пью да закусываю, сколько слушаю маму. И вдруг замечаю на себе такой пристальный-пристальный взгляд Маши – сестры жены моего старшего брата.
    Было поздно, когда закончилась трапеза. Я сказал, что должен еще заскочить хотя бы на полчаса к своему сокурснику. И тут Маша (она пришла одна) говорит:
    – Вот и хорошо. Заодно и меня проводишь.
    – Только не так, как в песне поется: “Де дівчину чую, там і заночую. А де молодичку – то й цілу нічку “, – то ли всерьез, то ли шутя вмешалась сестра.
    – Не бойся, я его не изнасилую, – в том же духе ответила Маша.
    Где-то через четверть часа мы уже выходили из такси.
    – Ты и в самом деле хочешь зайти к приятелю именно сегодня? – спросила Маша, пристально, как и за столом, поглядев мне в глаза.
    – Да нет, не обязательно, – пролепетал я, как бы забыв, что завтра до обеда должен уезжать.
    – Тогда, может, зайдешь да увидишь наконец, как поживает твоя родственница?..
    И мы зашли в довольно просторную квартиру. Пока я рассматривал книжные полки, Маша успела выставить бутылку вина, фужеры и конфеты.
    – Ну, за знакомство? – сказала она и пригубила фужер. – Неделю я сама себе хозяйка. Все мои домочадцы разъехались кто куда.
    Поговорили о работе, о детях.
    – Ну, не боишься остаться переночевать у меня? Я постелила тебе в комнате сына.
    Пожелав друг другу спокойной ночи, мы разошлись. По привычке я еще немного почитал, погасил свет и принялся считать, чтобы побыстрее уснуть. И тут то ли во сне, то ли наяву вдруг слышу, что кто-то зовет меня. Открыл глаза, прислушался – и в самом деле откуда-то доносится:
    – Алеша, мне холодно.
    Поднимаюсь. Подхожу к комнате Маши. Дверь полуоткрыта. Стучу.
    – Маша, это ты только что говорила или мне приснилось?
    – Никак не могу уснуть. Вся дрожу от холода, хоть за окном задуха. Приляг. Может, успокоюсь да и усну.
    Маша подвинулась, и я прилег. Какое-то время молчали. А потом сквозь слезы Маша зашептала мне на ухо:
    – Ты, наверное, такой же внимательный и ласковый дома. Правда? – и, не дожидаясь ответа, продолжала: – Как я завидую твоей жене...
    – А разве Гриша не такой?
    – Не напоминай мне о нем, – и Маша по-настоящему разрыдалась, уткнувшись лицом в мою грудь.
    Перед плачущей женщиной я бессилен. Не знаю, что говорить и делать в таких случаях. Приподнялся. Взял голову Маши в свои руки и поцеловал ее в лоб. Она вся прильнула ко мне и, как котенок, начала лизать ухо. Было страшно щекотно. Не припомню уж, как это получилось, но я коснулся кончиком языка ее груди и автоматически стал один сосок сосать, а другой, как младенец, сжимать пальцами. Маша ничего не говорила и лишь, когда, видимо, я, распаляясь, стал не сосать, а кусать, прошептала (точь-в-точь повторив слова моей жены):
    – Только не кусай...
    Понимаешь сам, что произошло дальше. Маша разошлась так, что я уже почувствовал – вот-вот кончу и тогда пиши пропало. Ведь напарница моя только лишь вошла в раж. Почти ничего не делаю, чтобы хоть как-то продержаться подольше. И тут решаю воспользоваться испытанным средством и прошу ее “поработать” сверху. Перевернулся на спину, а она как заправская наездница уселась на меня и продолжает в том же боевом духе. А я, чтобы поскорее подвести ее к желаемой концовке, интенсивнее сосу сосочки да поглаживаю упругую попку. А в мыслях только одно: именно там, усевшись, как лев, поставить последнюю точку... Это сравнение пришло мне в голову после того, как на обложке какого-то журнала увидел его на львице, которая от удовольствия аж глаза закрыла. И когда после нескольких “ахов” и “охов” в изнеможении Маша свалилась с меня, после короткой паузы я осуществил задуманное. Еще раз слились в поцелуе, и, кажется, уже засыпая, я прошептал:
    – Ты не Маша... Ты Ave Maria…
    Я привык просыпаться с первыми голосами птиц. Но на сей раз меня разбудил небесный голос Робертино Лоретти. Квартиру заполнила божественная мелодия “AVE MARIA”.
    Открываю глаза и ощущаю на губах поцелуй склонившейся надо мной Маши.
    – Так что ты там говорил насчет Марии? – спросила Маша, когда мы сели завтракать.
    – Послушай, как после двух родов и стольких лет супружеской жизни ты сумела сохранить такую просто девичью грудь? Будто и впрямь непорочное зачатие...
    – Поверь, не от хорошей жизни. Ты сам видел, как я истосковалась по мужскому телу. Но об этом не стоит сейчас говорить.
    Молча доели завтрак. Поцеловались на прощанье, и в утренних сумерках я оставил Машу-Марию. Хотелось побыть одному, и я побрел еще влажными от росы улицами. А в голове всплывали последние, сказанные не столько с горечью, сколько с какой-то щемящей безнадежностью слова Маши о своей женской доле. Ощущая свое бессилие чем-то помочь еще совсем молодой женщине, я проклинал в душе и Гришу, и тех мужей, которые только то и знают, что взять свое, а как там ей – им и невдомек. И не потому, что они немощны. Нет. А просто потому, что не видят совокупление как Б-ом данный дар. Дар, сравнимый разве что с самой жизнью. Наши братья меньшие свой первобытный инстинкт начинают с любовных игр, танцев, пения и шаг за шагом, не спеша подводят друг друга, сказать бы, к естественной точке кипения. Осмелюсь предположить, что в кончиках наших пальцев сексуальной энергии не меньше, чем в хваленом-расхваленом ”конце”. Но об этом лучше спросить у женщин.
    Ну да ладно. Можно бы много говорить, да завтра вставать ни свет ни заря. А так хотелось бы послушать и тебя. И поэтому обещай вскорости заглянуть ко мне или встретиться на нейтральной территории. Как хочешь.
    ...На следующее утро мы расстались, будто давние знакомые, а не просто случайные попутчики..




    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  9. Уламки смальти із мозаїки життя
    * Неймовірно, що соловей співа не про кохання.
    * Як добре, що звірі й птахи не довіряють нам – пізнали б долю дерев, кущів і квітів. А їх же набагато менше...
    * Гора замислилась і стала схожа на мудреця.
    * За день до смерті був йому Голос: «Не обжени себе!»
    * Ножеві байдуже, що різать.
    * Якби усе вдавалось, були б ми поруч з Богом.


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  10. Генерал Дина Верт

    В Израиле многое связывается с чудом. Вот так и я, без году неделя израильтянин, совершенно непонятным образом будто бы заглянул в саму историю Государства Израиль. Как живые, выходили ко мне Хаим Вейцман, Бен-Гурион, Голда Меир, Моше Даян, Ицхак Рабин...
    Спросите, как это произошло? И снова, как это бывает только в чуде, все очень просто.
    Однажды зашел я в матнас и попросил найти кого-нибудь из израильтян, готовых помочь мне продвинуться в иврите, так как в ульпане учащиеся чаще всего заводили речь о том, а зачем вообще нужен здесь этот воскрешенный из небытия язык.
    – Есть кому помочь, – ответила девушка, видимо, удивляясь, что просят не о работе. – Ну, вот хотя бы генерал Дина.
    На радостях я позвонил своей будущей учительнице в пятницу вечером.
    – Вас разве не предупреждали, что я не снимаю трубку в шабат? Позвоните на исходе субботы.
    Вот так и началось наше знакомство. Думалось, что неурочным телефонным звонком оно и кончится. Каково же было мое удивление, когда, войдя в квартиру и поздоровавшись, чуть ли не с порога услышал:
    – Мойте руки и сразу же за стол.
    Я начал отнекиваться, но тут же последовало:
    – Занятие начнем с пищи. Не стройте из себя гимназистку и побыстрее садитесь. Я страшно проголодалась...
    И будто были мы уже давным давно знакомы, хозяйка спрашивала, вкусно ли приготовлено, а подливая или подкладывая что-то в тарелку, называла, как то или другое блюдо зовется на иврите. Замечу, что на протяжении нескольких лет ни одна наша встреча не проходила без трапезы. Когда я уже несколько продвинулся в языке, учительница сочла необходимым знакомить меня со своими приятелями и бывшими воспитанницами.
    – Приходите с женой, – раздавалось в трубке как приказ. – Сегодня я угощу вас профессором...
    А были это также и художники, и архитекторы, и адвокаты, и музыканты, и модельеры... И трудно перечесть всех, так как квартира Дины Верт чаще всего напоминала приемную депутата Кнессета или министра. Те входили, те выходили, а хозяйка, так удивительно напоминавшая величавую Анну Ахматову той поры, когда к ней наконец-то пришла мировая слава, только успевала подставлять щеку или руку для поцелуя. С одними прощаясь, с другими здороваясь. Свободно переходя с иврита на английский, с русского – на французский или идиш... Но для каждого находилось что-то глубоко личное, известное лишь ему и Дине. И в такие минуты трудно было представить себе, что эта пожилая светская дама, интересующаяся модами, посещающая концерты и выставки, прошла суровую жизнь, не раз смотрела в глаза смерти...
    ...С четырех лет Дина росла без матери. Переправив большие суммы денег в Палестину, отец с тремя малышами, спасаясь от режима большевиков, отправился чуть ли не последним судном в Землю Обетованную. Прибыл и ничего не получил, так как банк разорился. Вместо городской квартиры и гувернантки для детей, семья поселилась в палатке в окружении бедуинов и черкесов. А воспитателем стал принявший гиюр столяр дядя Вася. Но даже когда появились деньги, так как, занявшись соляным промыслом, отец довольно быстро стал состоятельным человеком, детям запрещалось говорить о собственном доме.
    – Построим общий дом и только после этого примемся за свой, – обрывал бывший социал-демократ даже попытку завести речь о личном благосостоянии.
    Учиться – это пожалуйста. И все трое получили высшее образование. Самый младший даже стал видным ученым в области атомной энергетики. Приезжал консультировать украинских специалистов, когда случилась Чернобыльская трагедия. Братья после учебы в зарубежных университетах не вернулись в Палестину, а Дина, познакомившись в Париже со студентом-евреем из Риги, возвратилась с ним к себе домой. Муж вскоре стал известным отолярингологом, а его молодая жена с головой окунулась в политику. Участвовала в подпольной работе “Хаганы”, а с началом второй мировой войны правдами и неправдами влилась добровольцем в английскую армию и даже получила звание “сержант”.
    С провозглашением Государства Израиль по заданию Бен-Гуриона Дина Верт несколько лет находится за границей, добывая деньги и оружие для молодой страны, вынужденной сразу же отстаивать свою независимость. А далее – работа по репатриации евреев Северной Африки. Потом – служба в только что созданной регулярной армии и вскоре генеральская должность – командующая женскими подразделениями ЦАГАЛа. Ее детищем становится подготовка офицерских кадров. И здесь Дина Верт настолько преуспела, что ее опыт Голда Меир решила использовать для налаживания дружеских связей с молодыми африканскими государствами. После ухода в отставку Дина Верт несколько лет работает в стране Берег Слоновой Кости...
    И тут стоит вспомнить один эпизод. Как-то после совещания с послами африканских стран Голда Меир заскочила к своей давней приятельнице. За дружеской беседой Дина не удержалась и выдала то, что ей сообщили знакомые дипломаты. А речь шла о том, что на упомянутом уже совещании кто-то предложил назначить ее послом. И как раз туда, где ее муж, профессор Руди Верт, создавал медицинскую службу.
    – Ты уже и государство выбрала? – не без иронии спросила Голда.
    По тону Дина поняла, что желаемому не суждено сбыться.
    – Ты действительно годишься в послы, – решила разрядить обстановку Голда. – По-женски понимаю тебя. Но интересы Израиля требуют твоей работы именно здесь. Да и руководство Берега Слоновой Кости смотрит на тебя, как на героя...
    Так вот и жили вдали друг от друга муж и жена Верты. А когда перешли на оседлый образ жизни в Иерусалиме, было уже поздно обзаводиться детьми. А что это было очень важно, я знал не только по тому, как Дина интересовалась судьбой моих сыновей, но и по беседам с теми, кого она приютила у себя дома, а еще по рассказам о дежурствах в службе “Чуткое ухо”. В эту организацию добровольцев круглосуточно обращались все, кто нуждался в помощи.
    – Представляете, как-то поздним вечером звонит малыш и плачущим голосом просит рассказать сказку, так как никак не может уснуть...
    Глаза моей учительницы при этом увлажнились, и она потянулась за салфеткой.
    – И вы рассказали мальчику что-то из известных сказок? – спросил я, чтобы как-то заполнить паузу.
    – Нет. Прежде всего узнала, почему он сейчас один. Оказалось, что родители мальчика ушли в театр, попросив его лечь спать самостоятельно. И он пообещал. А потом расспросила, чем занимался днем, какие игры любит, и когда подошла к сказке, то услышала в трубке тихое такое сопенье...
    ... Вот уже несколько лет мой добрый друг и наставница живет только в памяти своих учеников, друзей и близких. В лучший из миров она, по правде говоря, если и верила, то не так, как ее религиозные знакомые. До последнего дня интересовалась всем, что было связано с этим миром. И прежде всего с Израилем, которому отдала безвозмездно все, чем так щедро наградили ее Небеса.






    Коментарі (1)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  11. Франковий стогін-ридання

    На Личаківськім цвинтарі він ще не Каменяр. Не лупає скалу в двобої безнастаннім. Запалі плечі, руки трясуться і тільки в очах немовби жевріє надія.
    «Андрієчку, Андрунику, Андрусю, Андруню, Андруську... Які ще імена додати, аби ти озвався з того світу?..»

    Письменник Богдан Лепкий став свідком такої сцени, коли Андрієві було вже 5 років:
    “Я на пальцях перейшов салю та несміливо зазирнув до гостинного покою. Франко сидів на кріслі коло канапки, обтулював дитину і присипляв її якоюсь казкою, мабуть, одною з тих, що склалися на збірку “Коли ще звірі говорили”. Не знаю чому, але образ цей був для мене якоюсь дивною несподіванкою. Такої батьківської ніжності по суворім і поважнім Франку я тоді не сподівався”.

    «Синочку любий, ти не уявляєш, якого горя нам усім завдав. Найпаче – мені. Без тебе не був я годен не тільки ложку до рота піднести, а й ручку утримать, перегорнуть сторінку… Зрештою, це могли б зробить Катерина, Петро, Тарас.
    А от сподвижником моїм був тільки ти. Яким старанним співробітником… Без тебе не зміг би я повести своєї праці так, як вона доконана. Надто в систематичнім впорядкуванні рукописного матеріалу, в доборі численних варіантів із друкованих джерел.
    Та й сам неабияким дослідником ти був: збирав галицько-руські народні пісні й приповідки. Я почав, а ти завершив працю «Григорій Ількевич як етнограф», надруковану в «Записках наукового товариства імені Шевченка». Твої дослідження «Галицькі приповідки й загадки» знайшли схвальні відгуки вітчизняних і зарубіжних дослідників. Був ти і віршувальником цікавим…Шкода, що ані я, ні тим паче ти не побачив свою першу збірку…
    …Чверть віку, коли інші тільки починають свідомо жити, тебе доля забрала в засвіти інші. Звідки ні привіту, ані одвіту. Невдовзі, мабуть, стрінемося там».

    P.S.
    Це сталося через три роки.







    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  12. ...А ночка темная была


    – И ты не боишься ходить ночью? – спросил меня как-то один из новичков, когда я возвратился после очередного обхода огромнейшей территории школы-интерната.
    Было далеко заполночь. Триста девятнадцать воспитанников смотрели сны, а ему, самому младшему, почему-то не спалось. Может быть, он вспомнил, как еще несколько лет тому назад, в другой стране вот в это же время кружился в хороводе вместе со своими друзьями вокруг новогодней елки, участвовал в конкурсах и получал подарки...
    Закутавшись в одеяло, он восседал по-йоговски на моем месте охранника, положив руки на теплый радиатор. Можно было, конечно, повинуясь инструкциям, отправить мальчика в его комнату, но, вспомнив свое детдомовское прошлое, когда так хотелось поговорить наедине с кем-то из взрослых, я подсел к мальчику и вместо ответа начал рассказывать об одном памятном событии своего послевоенного детства...
    ...Мне было тогда семь-восемь лет. Я пас коз со всего кутка, то есть с нескольких близлежащих улиц села. В тот раз со мной был и мой младший брат. Кто хоть раз имел дело с козами, знает, что это за вредное животное. Так и норовит нашкодить. Не то что коровы или лошади. Словом, все время нужно было быть начеку. И вот в постоянном бдении о козах я совершенно забыл о своем маленьком брате. Вспомнил, когда тетя спросила:
    – А где же Володя?
    Ни слова не говоря, я отправился на окраину села. Было совсем темно. И вот, когда я подошел к оврагу, по ту сторону которого днем пас своих безумных коз, услышал плач брата.
    – Иди сюда, – закричал я ему.
    – Мне страшно.
    Мне и самому было страшно, так как слышал, что ночью там бродят лисы и волки. Но делать было нечего, и, затаив дыхание, озираясь по сторонам, я все же спустился метров на сто вниз, перешел ложбину, поднялся наверх, а потом уже с братом совершил обратный путь...
    Погрузившись в воспоминания, я и не заметил, как мой слушатель сначала смежил глазки, а потом и засопел. Я смотрел по-дедовски на его смешную рожицу и не досадовал, что не успел рассказать ему еще и о том, как мне по-настоящему стало страшно уже здесь, в Иерусалиме, в начале моей карьеры охранника...
    ...Под конец смены, когда я уже собирался домой, последовала команда идти работать ночью в Институт волокон. В мои обязанности входило каждых два часа обходить территорию, нажимать на соответствующие кнопки, фиксируя таким образом факт обхода. А самое главное – никого не впускать, так как во дворе находилось полтора десятка машин.
    Моросил декабрьский нудный дождик. Стоял густой туман, сквозь который еле-еле пробивался худосочный свет фонаря. А в сторожевой будке было светло и тепло. Моя любимая музыкальная волна несла творения Вивальди, Моцарта, Шопена... Тепло, музыка и усталость сделали свое и, понятное дело, я задремал.
    – Ты чего не открываешь ворота? – раздалось то ли во сне, то ли наяву. – Сколько можно сигналить?
    И, не дожидаясь ответа, незнакомец на что-то нажал, ворота открылись. Когда я выскочил из будки, машина уже была вне досягаемости. На мой звонок в фирму о происшедшем сонная дежурная промямлила, что завтра утром начальство, мол, разберется.
    – Вот и заработал, – пронеслось в голове. – Теперь до конца жизни придется выплачивать стоимость угнанной машины...
    Сердце забилось с неведомой доселе скоростью, к горлу подступила тошнота... И вот в таком полубредовом состоянии я находился где-то с час, пока вновь не услышал тот же голос:
    – Куда ты запропастился? Открывай же ворота!
    Милее музыки стал для меня этот голос. Как можно скорее я открыл ворота и впустил машину.
    – Ну что, проснулся? – спросил угонщик. – Тебе разве не говорили, что я здесь живу? – и он пошел к какому-то строению за пределами институтского двора.
    До самого утра я уже не заходил в будку. Радость переполняла все существо, выливаясь в песни на всех доступных мне языках.
    – Кто живет на территории института? – спросил я пришедшего на рассвете завхоза.
    – А что, и тебе морочил голову этот варьят? – последовал ответ.
    И тут уже во второй раз за смену я был вновь поражен, так как завхоз говорил на смеси иврита и... гуцульского.
    ...Не знаю, как бы прореагировал на этот рассказ мой маленький слушатель. Но он в это время посапывал и чему-то улыбался во сне. А я, тихо закрыв за собой дверь, снова вышел осматривать огромнейшую территорию школы-интерната, расположенную на одном из живописных холмов Иерусалима.


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  13. При случае

    Это случилось где-то через полгода после того, как Шломо решил расстаться со мной. Тогда я уже работал охранником в двух фирмах, познакомился с людьми совершенно другого толка, чем мой первый хозяин, и понял, что не он воплощает в себе черты настоящего израильтянина, а является скорее исключением из правил.
    Тысячи лиц промелькнули передо мной за это время, не оставив следа в памяти, а он запомнился, кажется, навсегда. Может, потому, что был первым моим работодателем в Израиле?
    – Как ты попал ко мне? – спросил Шломо, когда я пришел к нему.
    С трудом подбирая ивритские слова, рассказал я хозяину, как почти ежедневно искал работу. Сначала – близкую к моей прошлой редакторской и журналистской деятельности, а потом хоть какую-нибудь. Даже ходил с младшим сыном – студентом музыкальной академии – на бензоколонку... Ничего. И вдруг – работа в типографии. Да это же то, что нужно. Вспомнилось, как, работая в Политиздате Украины, а потом и в журнале, неоднократно приходилось не только бывать на полиграф¬комбинате, но и помогать наборщикам – исправлять ошибки в матрицах. Особенно памятны ночи в типографии перед выпуском книги об Украине на трех языках к приезду президента США Ричарда Никсона. Словом, думалось, особых проблем, кроме, разумеется, языковых, не должно быть.
    – Но ведь ты по-настоящему не работал в типографии, – вел свою линию хозяина Шломо.
    – Ничего, зато я хороший ученик.
    Этого, по-видимому, Шломо не ожидал и тут же перешел к делу. А заключалось это дело в фальцовке продукции, которую хозяин в другой комнатке на допотопном станке печатал вручную. Шломо показал, как выполнять эту нехитрую операцию, и удалился. И я наконец-то приступил к работе, за которую в ту пору он обещал платить по минимуму – пять шекелей в час.
    Хозяином Шломо оказался непокладистым. Заглянув как-то в мой закуток, он тут же попросил прекратить работу и спросил:
    – Я как тебе показывал?
    – Да, но мне удобнее так.
    – Делай только так, как я требую.
    Я тоже был под стать хозяину и ни за что не соглашался работать по его системе, даже смутно догадываясь, чем это может кончиться. Ну и пусть. Буду искать что-то другое, но с этим самодуром работать не буду. А самодуром Шломо был и во время короткого перерыва. Бывало, заработавшись, я не замечал, что пора отложить работу в сторону и приняться за еду. Но хозяин фиксировал другое. И стоило мне задержаться на каких-то пять-десять минут, как он тут же показывал на часы. Мол, пора приступать к работе. Хоть и видел, когда я начинал перерыв.
    И все же не этим запомнился мне Шломо. Были и покруче хозяева, когда уже не о еде шла речь, а о том, без чего просто нельзя в силу естественной необходимости обойтись. Только, бывало, подходишь к туалету, как на весь супермаркет раздается:
    – Йоханан, где ты?
    Но даже самодуры этого сорта не отложились в памяти. А вот Шломо – да...
    В Тубишват у моей учительницы иврита, а точнее – просто наставницы в израильской жизни, Дины Верт, был день рождения. Он тогда совпал с присуждением ей почетного звания “Дорогая Иерусалима”. В честь “мамы Дины”, как называли за глаза ее многочисленные ученики, я посадил утром небольшую пальму, купил букет цветов и решил присовокупить к нему одну из открыток, которые еще совсем недавно фальцевал у Шломо. Кстати, при первом знакомстве, когда в разговоре я упомянул имя Дины Верт, мой будущий хозяин тут же заметил:
    – Что ты!.. Да это же генерал. А муж у нее известный на весь Израиль врач...
    Вспомнив все это, перед началом чествования моей учительницы я зашел к Шломо. Не застав его в типографии, поднялся в квартиру и сказал, по какому случаю побеспокоил его.
    – Понимаешь, – ответил Шломо, – у меня сейчас нет времени.
    Но, видимо, увидев мою растерянность, поспешил добавить:
    – Давай как-нибудь потом. При случае...
    Не попрощавшись, я навсегда оставил Шломо. И только сидя в зале Театрона, где мэр Иерусалима рассказывал присутствующим о Дине Верт, дружбой с которой дорожили Голда Меир и Моше Даян, чьи воспитанницы сейчас то ли на высоких командных должностях в армии, то ли преуспевают в гражданской жизни, я успокоился: “Слава Б-гу, что не Шломо и ему подобные, а такие люди, как моя наставница, закладывали моральные устои Израиля”.




    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  14. Пісня, що генію відкрила Україну



    Андрій Розумовський
    Маестро, чи не могли б Ви подивитись оцю ось пісню ?

    Бетховен
    З приємністю, Ваша величність. Ви стільки робите для мене, що тепер я – найбагатший, мабуть, серед моїх колег. Де ще б я перевірить зміг те, що тільки-но створив, як не в квартеті Вашім? Чи не єдинім на всю Європу... Та до того ж почути відгук не від кого-небудь, а від скрипаля.

    Андрій Розумовський
    Для мене велика честь відкривати те, що ще ніхто не чув, і бути свідком, як творить майстер... А чого варті квартети, присвячені мені !..

    Бетховен
    Здається, ми обмінялись компліментами, а тепер годилося б віддать належне й пісні.

    Андрій Розумовський
    Будь-ласка.

    Бетховен
    Чудова річ! Тут є все те, що так я полюбляю – і пристрасть, і задушевність... Хто ж створив цю пісню?

    Андрій Розумовський
    Мені сказали, що хтось із козаків.

    Бетховен
    Подейкують, що й рід, Ваша величність, теж вийшов з козаків...

    Андрій Розумовський
    Щира правда. Та вивела у світ і дядька й батька не козацька шабля, а талан до співу. Обидва з церковного сільського хору потрапили одразу в придворну капелу. Ну, та ще амурні справи дядька Олекси із царицею самою...

    Бетховен
    Дива та й годі!.. А про що ж у пісні цій чарівній йдеться?

    Андрій Розумовський
    Про козака, що їде з військом за Дунай і змушений бозна наскільки розлучатися з коханою своєю...

    Бетховен
    Може, ваша величність заспіває?

    Андрій Розумовський
    Їхав козак за Дунай,
    Сказав: «Дівчино, прощай!
    Ти, конику вороненький,
    Неси та гуляй!»
    «Постій, постій, козаче,
    Твоя дівчина плаче,
    Як ти мене покидаєш,-
    Тільки подумай!»
    «Білих ручок не ламай,
    Ясних очок не стирай,
    Мене з війни зі славою
    К собі ожидай!»
    «Не хочу я нічого,
    Тільки тебе одного,
    Ти будь здоров, мій миленький,
    А все пропадай!»
    Народ мій створив чимало таких шедеврів, що й італійським, певен, не поступляться. Якось я Моцарту заспівав котрусь з наших пісень, що сам співав, як був малим, так замість слів у захваті він лиш сплеснув руками...

    Бетховен
    Сам Моцарт?..

    Андрій Розумовський
    Не дивуйтесь, Маестро. Скажу по-щирості, що й досьогодні не можу згадувать без гіркоти те, що сталося...

    Бетховен
    Що ж саме?

    Андрій Розумовський
    Ви, певне ж, чули про князя Потьомкіна . Так-от, коли цариця Катерина ввірила йому південний край Росії, можновладець надіслав послам прохання – шукать по всій Європі уславлених митців і заохочувать, щоб їхали в Херсон – його столицю. Гордовитий був князь Григорій і хотів, щоб нове місто стало маленькою Європою. Його проектували архітектори із Франції, Нідерландів, Німеччини. Там уже відкривали свої представництва різні компанії. Був свій монетний двір...
    Я був добре знайомий із Моцартом і написав одразу ж, що тут, у Відні, потерпає в нужді чудовий майстер клавесину і композитор геніальний Моцарт. Князь забажав негайно ж зустрітись з ним..

    Бетховен
    Моцарт не зголосився?

    Андрій Розумовський
    Що Ви? Навпаки. Після того, як я повідав, що край мій не тільки виведе його з нужди, а й допоможе поправить підупале вже здоров’я, Моцарт зголосивсь охоче. Щоправда, виїхать готовий був тільки, як вернеться із Праги, де йому замовили оперу …
    І ось саме в ту змушену перерву раптово помирає князь Потьомкін… А через два місяці не стало й Моцарта…Не збагатив його, а в могилу звів той «Реквієм», написаний неначебто для себе самого.

    Бетховен
    Зворушила мене ця оповідь, а пісня про Ваший козацький край підказує, що чимось прислужусь-таки йому .








    Коментарі (3)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  15. Безымянный праведник мира


    Поначалу он заинтересовал меня рассказом о своем приятеле Йоне. Всю жизнь тот прожил под именем Леня.
    История житейская, когда в угоду славянскому уху Сруль, Мошке, Пинхас, Натан... вынуждены были становиться Александром, Михаилом, Анатолием...
    Но в отличие от тех, кто в Израиле без страха быть осмеянным знакомыми на бывшей родине приобрел наконец-то свое подлинное имя, герою нашего рассказа и тут не повезло. Его имя в теудат-зеуте было написано так, что более походило на Иван.
    Когда ему, глубокому старику, сказали об этом, чуть не плача, он попросил моего собеседника Эдика, чтобы хоть на могиле его имя было написано правильно.
    Но, как часто повторяли мои коллеги по редакции, ошибки начинаются с оригинала. Так оно получилось и на сей раз. Когда Эдик был за границей, Йон скоропостижно скончался. Его приобретенная в Израиле жена была от иврита, кажется, дальше, чем от своей бывшей родины, и поэтому целиком и полностью положилась на мастеров, делавших памятник. И вышло то, чего так боялся покойник – в лучший из миров он вошел Иваном.
    Я уже было погрузился в эту, такую типичную для еврейства бывшего Союза тему дискриминации, как при очередной встрече Эдик, увидев у меня книгу о митрополите Андрее Шептицком, вдруг заговорил о ксендзе, спасшем, как и глава греко-католической церкви, несколько сот евреев.
    ...Огромнейшую колонну евреев во главе с ребе сопровождали к месту гибели два вооруженных немца. Первую группу выстроили у рва и начали расстреливать. И так группу за группой.
    -Послушай,- прошептал Павлик на ухо своей подруге Саре.- Их же всего двое. Так неужели и мы, как старики и дети, вот так безропотно подчинимся судьбе?
    Не дожидаясь своей очереди на расстрел, юноша и девушка набросились на палачей. Павлик успел выхватить у одного из них автомат. А второй успел выстрелить и смертельно ранить Сару. Но оба фашиста рухнули, сраженные меткой очередью лучшего стрелка Долгиновской школы.
    -А теперь разбегайтесь! – крикнул Павлик оторопевшим от неожиданной развязки обреченным.- Кто в лес, а кто в костел!
    -Но откуда ты, коренной минчанин, узнал об этой истории?- спросил я..- Ведь даже в Белоруссии, когда говорили, что в годы войны погиб каждый четвертый, никто не упоминал евреев...
    -Министерство сельского хозяйства, где я трудился в должности главного архитектора, поручило мне составить план реконструкции Долгинова. И вот там белорусы рассказали, что до войны здесь жили преимущественно евреи. А за подробностями направили к председателю соседнего совхоза Буймовичу. Дескать, он сам еврей и лучше других знает, как все было на самом деле.
    -Ну, в лесу спрятаться от неизбежного преследования – это я понимаю. А вот у ксендза...
    -Представьте себе, что костел оказался более надежным убежищем, чем лес. Ксендз был настолько авторитетной личностью в этих краях, что немцы не посмели осматривать его вотчину.
    -А те, кто сбежал в лес, наверняка сразу же влились в действующие партизанские отряды?..
    -Не тут-то было. Оказывается, что по указанию из Кремля евреям советовали создавать свои отряды.
    -Но хоть на первое время помогали оружием, боеприпасами?..
    -Нет. Добывайте, мол, сами.
    -Голыми руками?
    -Ну, об этом лучше спросить у тех, кто чудом уцелел в той бойне...
    -Но хоть как-то была увековечена в Долгиново память о евреях-партизанах?
    -Да никак. Если не считать памятник, поставленный на еврейском кладбище теми, кто навсегда покинул эти горемычные места и поселился в Израиле. И вот в проект реконструкции я внес также памятник на месте бывшей синагоги.
    -Как твою идею восприняло местное начальство?
    -Лучше не спрашивать.Как вспомню, что привелось пережить, так и сейчас становится муторно на душе. Даже когда я заверил, что памятник будет за мой счет, не согласились дать разрешение. Мол, райком ни за что не согласится.
    -И круг замкнулся?
    ...Они не знали, с кем имеют дело. Секретарь райкома пошел на Эдика, как бык на красное. Дескать, партия провозгласила о новой общности – советский народ и борется со всякими там происками национализма и сионизма, а ты говоришь о памятнике евреям... Пусть и за собственный счет. Да ни за что я не соглашусь с этой бредовой мыслью...
    Эдик молча выслушал всю эту, как он выразился, ахунею и сам перешел в атаку. Нет, не говорил о жертвах и вкладе евреев в победу над фашистами. Он просто назвал несколько имен в цэка партии Белоруссии, которые будто бы одобрили его идею. Словом, не поздоровится некоторым ретроградам и, может быть, придется положить на стол партбилет и расстаться навсегда с насиженным местом. И еще до полной реконструкции Долгиново там появился памятник, спроектированный Эдиком. Правда, за счет районных властей.
    -А как же с ксендзем?
    -Да никак. Он остался лишь в памяти людей. Ни фамилии, ни даже имени никто не знает. Ксендз – и все. Один из многих безымянных праведников, кто спасал евреев в тяжкую годину...
    Я слушал Эдика и думал, что если бы память евреев сохранила имена всех тех, кто с риском для собственной жизни прятал их и делился последней крохой хлеба, и как это заведено в Яд-вашем было высажено каждому по деревцу, то Иерусалим превратился бы в самый зеленый уголок мира.














    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  16. Ватрушки от Жанны и нечто другое




    Появляется как-то одна из сотрудниц с подносом ватрушек и предлагает всем нам, ее сослуживцам, отведать:
    – Это от Жанны.
    Жанну мы знаем как одного из ведущих специалистов процветающей фирмы .
    – А что, у нее день рожденья или другое какое-нибудь торжество? – спрашивает кто-то.
    – Да нет, просто Жанна любит заниматься выпечкой и угощать. Вот и весь секрет.
    Мне претит принцип “Ни себе, ни другим”, но я не приемлю также и “Отдай последнюю рубаху”, за которым так и слышится “Отдай жену дяде, а сам иди к... тете”, а в мировом масштабе – “Пролетарии все стран, соединяйтесь!” Почему, спрашивается, не иметь в запасе то, что всегда можно отдать нуждающемуся?..
    ...Я давно уже хотел рассказать о людях, подобных Жанне, так как всякий раз, когда встречался с ними, был настолько поражен их бескорыстным участием в моей не то что беде, но, скажем, тяжелой ситуации, что, кажется, и отблагодарить по-настоящему не сумел. Вот хотя бы в этом случае.
    В студенческую пору мне несколько раз приходилось участвовать в традиционных Лермонтовских конференциях. Познакомился там с интереснейшими людьми, а с Ираклием Луарсабовичем Андрониковым, как мне тогда казалось, даже подружился. Впрочем, сейчас я думаю об этом несколько по-другому, так как вряд ли можно гово¬рить о дружбе личности, известной на весь тогдашний Советский Союз, и студента-второкурсника. Просто когда под занавес конференции всех нас, ее участников, повезли на родину великого осетинского поэта Коста Хетагурова и молодежь, учуяв запах шашлыков, ринулась штурмовать довольно крутой подъем, у его подножья остались мой преподаватель и Ираклий Андроников. Оба сердечники. И хоть помогал я тогда взбираться на гору моему кумиру не корысти ради, все же попросил его, чтобы во время гастролей в Киеве он бесплатно выступил в нашей университетской библиотеке, так как попасть на его концерты в филармонию было для нас, студентов, и трудно, и дороговато. Многие удивлялись потом, как это такая знаменитость, человек во всех отношениях занятой, нашел время не просто посетить нашу, а не академическую библиотеку, что находилась по соседству, но еще и два с лишним часа читать свои преинтереснейшие рассказы, отвечать на бесконечные вопросы дотошных филологов.
    И все же не Андроников, вечная ему память, вяжется у меня с Жанной и ей подобными. Ираклий Луарсабович при всем благородстве своего поступка был просто порядочным человеком и выполнил данное когда-то студенту слово. Кстати, об этом на следующий же день раструбили газеты. А вот о том, о чем знал и навсегда запомнил только я, мне бы хотелось рассказать. К тому же это произошло вскорости после окончания Лермонтовской конференции.
    Наша киевская группа прибыла из Орджоникидзе в Тбилиси и в тот же день улетела в Киев. А я по просьбе своего руководителя (и к своей радости) должен был отправиться на следующий день в Пятигорск и поработать над книгой записей в тамошнем музее Лермонтова. Не стану распространяться о красотах и достопримечательностях столицы Грузии. Экскурсоводы, без коих я, к сожалению, за неимением ни времени, ни средств обошелся тогда, расскажут об этом и лучше, и правдивей. Да и просто не хочу затмить большим городом величие души человека, который мне встретился совершенно случайно, когда я уже почти отчаялся найти общежитие университета, чтобы не ночевать на улице.
    Безумно радуясь, что наконец-то попал в город, о котором столько читал и слышал, я часами бродил и бродил по его улицам и переулкам, пока не почувствовал приближение вечера и не спохватился: постой, а где же я буду спать? Перефразированное на русский “Как-нибудь да будет, потому что не бывает так, чтобы как-нибудь да не было”, усвоенное с детства, никак не вдохновляло меня. Каждый из прохожих, у кого я пытался выяснить, как попасть в общежитие университета, где мне был обещан ночлег, давал разную информацию. Мои командировочные таяли на автобусы и трамваи, а вместе с ними и восхищение ни в чем не повинным городом. Что же делать, спрашивал я себя, когда, оставив на какое-то время надежду отыскать общежитие, кинулся к многочисленным сапожникам с просьбой о ночлеге и понял, что и здесь ничего не получится. Зажглись огни Тбилисо, я сел в трамвай и снова начал спрашивать пассажиров о полумифическом общежитии. Глухо. Уже решил сойти возле станции и как-то перекантоваться до отхода автобуса, как вдруг ко мне подходит юноша, к которому я также обращался, и спрашивает:
    – О каком общежитии ты спрашивал, кацо?
    – Университетском.
    – У нас университетов много. Но что тебе там надо?
    – Переночевать.
    – Так при чем тут университет? Так бы и сказал. А то университет да университет. Пойдем со мной.
    И мы вышли вместе где-то на окраине города. Перешли, помню, железнодорожный переезд и подошли к какому-то строению барачного вида.
    – Вот и наше общежитие. Устал, небось, так что отдохни немножко и я покажу тебе наш город.
    Не спросив ни кто он, ни где мы находимся, я тут же упал на предложенную мне кровать и моментально уснул. Кто знает, как долго бы продолжался сон, но мой знакомый разбудил, и мы пошли в город. Первым делом зашли подкрепиться в чебуречную. Замечу, что по пути к намеченной цели, а это был, кажется, греческий фильм “Мать”, который мой провожатый смотрел уже шесть раз и которым хотел угостить также и меня, мы еще несколько раз останавливались, чтобы выпить кружку пива и съесть что-то такое, что есть только в Тбилиси. Узнав, что я из Киева, мой знакомый все расспрашивал и расспрашивал о знаменитом нашем “Динамо”, но больше всего его интересовал вратарь Банников. Я, признаюсь, был в те годы болельщиком никудышним, о чем и сообщил своему собеседнику. Но даже этим не разочаровал его. Видимо, сам факт моей географической близости к команде, которая помогла его “Динамо” стать чемпионом страны, делал и меня достойным всяческого восхищения.
    Но вот уже и фильм просмотрен, и некуда уже принимать ни пиво, ни чебуреки. Пора и спать.
    – Послушай, – спрашиваю я перед тем, как лечь в постель, – а как далеко отсюда до автостанции?
    – А ты что – уезжаешь завтра?
    – Да. И очень рано – в пять часов утра.
    – Что же ты не сказал об этом раньше?
    – А в чем дело?
    – Дело в том, что у меня нет будильника... Ну да ладно. Что-нибудь придумаем.
    И я уснул, совершенно выкинув из головы мысли об отъезде. И вот то ли во сне, то ли наяву, но мало что соображая, слышу такое тихое и ласковое:
    – Вставай, кацо. Уже четыре.
    Вижу – горит лампочка без абажура. На столе развернутая книга. А рядом тарелка с пищей. Дымится стакан с чаем.
    – Так ты, получается, не спал?
    – Ты лучше побыстрее умывайся да кушай, а то опоздаем.
    Он провел меня до самой станции. Ждал, пока не отошел автобус, и помахал рукой на прощанье. И вот, когда мы уже выехали на Военно-Грузинскую дорогу, я вдруг вспомнил, что забыл записать адрес моего благодетеля. Так и не смог отблагодарить за гостеприимство в городе, где у меня не было ни одного знакомого. Только и помню, что звали его Резо.
    Вот почему всякий раз, когда принимаю гостей, мне хочется поставить еще один прибор, как делают это евреи на Песах, ожидая прихода Элиягу-Анави (Ильи-пророка). Сделать то же для тех, кто так похож на него. Кто вселяет уверенность, что нет безнадежных ситуаций. Что в последний миг вдруг появится тот, кто, не претендуя ни на что, возьмет да и поможет. Чаще всего даже имени своего не назовет.


    Коментарі (1)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  17. Хрест, важчий од хреста Ісуса

    «Цвяшок? – колишній митрополит, член Синода Арсеній Мацієвич, а нині безстроковий в’язень Ревельського каземату під ім’ям Андрія Брехуна, даним самою імператрицею Катериною ІІ, перекладав з одної тремтячої руки на другу знайдену річ.- Відкіля він? Не інакше, як янгол підкинув уночі».
    Якби це було те, думав в’язень, що сурово заборонила цариця,- чорнило й папір, скільки б я розповів про її злочинства над людом, як через організовану нею смерть чоловіка опинилась на престолі, а тепер для своїх коханців вирішила одібрати ще й монастирські землі. А там же вся освіта , звідти виходять ті, хто несе пастві слово Боже. Себто останній промінчик світла ладна одібрати імператриця. Як тодішній член Синоду я виступив проти і прямо в лице кинув їй самій звинувачення. Ніхто не підтримав мене. Навпаки, намагалися зняти архієрейський одяг.
    Першим підійшов Санкт-Петербурзький і Новгородський митрополит Димитрій Сєченов, щоб зняти з мене білий клобук. «Твій язик був для мене гостріший від меча. Він задушить тебе і ти помреш!»- проказав я йому. Другим був давній мій приятель українець архієпископ Псковський Амвросій Зергис-Каменський, щоб зняти омофор. Я зняв його сам і сказав: «Той, хто їв хліб зі Мною, той побільшив мені прикрощі. Ти - як віл той, ножем будеш заколотий». Третім з черги підійшов мій учень архієпископ Афанасій Волховський, щоб зняти панагію і почув таке: «Язик твій був багатомовний на мене, як у Арія, тому й ти помреш, як помер Арій». Четвертим приступив вікарій Петербурзький єпископ Гавриїл. щоб забрати жезл. Віддаючи, я промовив: «Ти забув, яким має бути архієрей Божий... За твою Іродіяду твій суперник задушить тебе, бо так, танцюючи з нею, ти осудив мене». П'ятим підійшов архієпископ Крутицький Гедеон, щоб зняти мантію, і почув: «...Ти позолочений гріб, повний смороду та всякого непотребу, не побачиш більше престолу свого». Шостим і останнім був член Синоду архімандрит Мисаїл, Новоспаського монастиря настоятель, котрий отримав од мене рясу і почув: «Ти швидко спік хліб свій, приготовлений для мене, зате і сам, немов хліб спечешся в печі».
    • Гірко плакав при цьому Московський митрополит українець Тимофій Щербацький. Звернувсь я до нього зі словами: «Цей воістину ізраїльтянин, в якому немає лукавства». Про імператрицю усі там присутні почули таке: «Благо ж бо мені, що Ти смирив мене Боже! А цариця Катерина за це не матиме християнської кончини».
    В чернечому одязі відправили мене під конвоєм аж у Микільський Карельський монастир, що знаходився на березі Білого моря, й помістили в каземат, що знаходився під самим вівтарем кам'яної Успенської церкви. Монахи ставились до мене добре, сам настоятель монастиря шанував. Всі брали благословення, уважно слухали мої проповіді, навіть давали можливість служити.
    • Можна було б, як-то кажуть , жити. Та ось котрийсь чернець цього ж монастиря зробив донос. Мовляв, митрополит Арсеній проводить тут агітацію проти імператриці й у вересні 1767 року почалася нова розслідувальна справа. Для цього в монастир приїхав прокурор і жорстоко провадив тут допит. Так само знущався він і наді мною. Я вийняв перед ним п'ятака, поклав на стіл і сказав: «Ти незабаром згинеш, і нехай цим п'ятаком закриють тобі очі».
    • Кажуть, усе це дослівно збулося. Імператриця Катерина II була сильно цим вражена і наказала негайно ж позбавити мене чернечого звання, зодягти в мужицьку одежу, перейменувати в Андрія Враля, заслати на вічне і безвихідне перебування в Ревелі, ні паперу, ні чорнила не давати, нікого не допускати і в жодний спосіб сторожа не повинна знати, кого вона охороняє.
    • До Ревеля везли мене через Москву . Цариця Катерина прийшла і втупила в мене свої баньки, а я, знесилений, підвів свої очі й сказав: «Ти помреш так, як задушила свого чоловіка Петра III».
    Двері до каземату, в який мене запровадили, замурували, і вони не відчинялися. . Себто я був справжньому кам'яному мішку. Через вибиті шибки своїх двох віконечок я кричав і благав тих, хто проходив, рятувати мене від голоду й холоду.
    І ось, мабуть, наприкінці життя, невідь звідки об’явився оцей цвяшок. Од болячок і холоду руки трясуться і неспроможні на більше, як написати на лутці рядок із Псалма:
    «Благо мне, яко смерть мя еси».
    • В лютому 1772 року колишній митрополит вже не просив їжі, а кричав, щоб прислали йому священика. Кінець його страдницького життя наближався. Тоді двері до каземату вибили і впустили священика... Він висповідав митрополита- і взяв у нього благословення.
    • 28 лютого 1772 року святитель Арсеній, митрополит Ростовський, в'язень Ревельської фортеці, тихо упокоївся. Вже увечері померлого з наказу коменданта поховали при Свято-Миколаївській церкві. Всі, хто був присутній при таких таємних похоронах під страхом смерті змушені були мовчати. Пізніше в цій церкві таки стали молитися за упокій колишнього митрополита Арсенія і навіть показували його могилу.
    • Розписка про витрати на похорон свідчила, що було куплено гріб за 1 карбованець 4 копійки, матерії за 50 копійок, грамота і вінчик -6 копійок. Митрополит Іларіон Огієнко в своїй праці про Арсенія Мацієвича зазначає: «Отак оцінено в Росії велику 20-літню працю одного з найвидатніших українських митрополитів...»



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  18. Папуги шаленого Віссаріона

    Слухаючи брехливу московську пропаганду, неодноразово ловиш себе на тому, що десь уже читав про це: що зроду-віку не було ніякої тобі України, що мова українська – це діалект російської... Та ще чимало чого можна почути з екранів телевізора чи надибати в пресі.
    І ось, коли виповнилось 200 років з дня народження «шаленого Віссаріона», вдався до того, що в далекі тепер студентські роки було сховано од нас поборниками братання народів.
    ...1846 року разом з відомим актором Михайлом Щепкіним Бєлінський поїхав в Україну і протягом кількох місяців одвідав чимало міст і сіл.
    «Верст за 30 до Харькова я увидел Малороссию, хотя еще и помешанную с грязным москальством. Избы хохлов похожи на домики фермеров – чистота и красивость неописанны,- пише Віссаріон дружині.- Вообрази, что украинский борщ есть не что иное, как зеленый суп (только с курицею или бараниною и заправленным салом), а о борще с сосисками и ветчиной хохлы и понятия не имеют. Суп этот они готовят превкусно и донельзя чисто. И это мужики! Другие лица, смотрят иначе – эти очень милы, тогда как на русских смотреть нельзя – хуже и гаже свиней» .
    Такою, борщівною, бачилась Україна російському демократу. Власне, так він не називав її ніколи. Більше того, заперечував саме існування як держави зі своєю історією: «Малороссия никогда не была государством, следственно, и истории, в строгом значении этого слова, не имела. История Малороссии есть - не более, как эпизод из царствования царя Алексея Михайловича. История Малороссии – это побочная река, впадающая в большую реку русской истории. Малороссияне всегда были племенем и никогда не были народом, а тем менее – государством…Так называемая Гетьманщина и Запорожье нисколько не были ни республиками, ни государством, а были какою-то странною общиною на азиатский манер» .
    Сьогоднішні папуги, щоправда, не наважуються паплюжити святиню українського народу – Великого Кобзаря, а от їхній речник не соромився сказати те, що було на думці й діях царського двору.
    «Вы помните,- сповідувався Бєлінський в пам’ятному нам1847 році в листі до Павла Анненкова,- что верующий друг мой говорил мне, что верит, что Шевченко – человек достойный и прекрасный. Вера делает чудеса – творит людей из ослов и дубин, стало быть, она может и из Шевченки сделать, пожалуй, мученика свободы. Но здравый смысл в Шевченке должен видеть осла, дурака и подлеца, а сверх того горького пьяницу, любителя горелки по патриотизму хохлацкому. Этот хохлацкий радикал написал два пасквиля на государя императора – один на государя императора, другой на государыню императрицу...Я не читал этих пасквилей, и никто из моих знакомых их не читал (что, между прочим, доказывает, что они нисколько не злы, а только плоски и глупы), но уверен, что пасквиль на императрицу должен быть возмутительно гадок по причине, о которой я уже говорил. Шевченку послали на Кавказ солдатом. Мне не жаль его, будь я его судьею, я сделал бы не меньше. Я питал личную вражду к такого рода либералам. Одна скотина из хохлацких либералов, некто Кулиш (-экая свинская фамилия!) в «Звездочке», иначе называемой ...журнале, который издает Ишимова для детей, напечатал историю Малороссии, где сказал, что Малороссия или должна отторгнуться от России или погибнуть...Вот что делают эти скоты, безмозглые либералишки. Ох, эти мне хохлы! Ведь бараны, а либеральничают во имя галушек и вареников со свиным салом...»
    У полеміці з редакцією часопису «Маяк» несамовитий Віссаріон намагається довести, що й Гайдамаки» Тараса Шевченка «несмотря на обилие самых вульгарных и площадных слов и выражений, лишены простоты вымысла и рассказа, наполнены вычурами и замашками, свойственными всем плохим пиитам,- часто нисколько не народны, хотя и подкрепляются ссылками на историю, песни и предания,- и, следовательно, по всем этим причинам – они непонятны простому народу и не имеют в себе ничего симпатизирующего».
    А на закінчення варто навести пророцтво шаленого Віссаріона щодо Росії: «Завидую внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 году, стоящую во главе образованного мира, дающую законы и науке и искусству и принимающую благоговейную дань уважения от всего просвещенного человечества».
    Як-то кажуть, і сміх, і гріх з цього пророцтва, бо Росія 1940 року вже під новою назвою – Союз радянських соціалістичних республік -, перетворилася на ще гіршу тюрму народів, а нині в намірі відтворити недавнє минуле, посягнувши поки що на територіальну цілісність Украни, викликає тільки огиду й зненависть усього цивілізованого світу.


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  19. Гия


    Думал, что он обрадуется, услышав:
    – Гия, я написал рассказ о Тбилисо.
    А он, посмотрев на меня своими большущими, цвета морской воды глазищами, спросил так жалостно-жалостно:
    – Почему не Кутаиси?
    – Потому что я там никогда не был.
    – Ай как жаль, как жаль...
    Мне тоже стало почему-то жаль, и я пообещал Гие написать рассказ о нем, где, конечно же, не премину упомянуть, что он родился в славном городе Кутаиси. И, представьте себе, настроение его изменилось.
    Но кто такой Гия, спросите вы? Вот и начнем рассказ именно с этого.
    ...Когда одного из наших рабочих заменили белобрысым пареньком, я подумал про себя: “Ну, этот вам наработает...” И почему-то вспомнился мне старый-престарый анекдот, как в Одесском порту один нанимался на работу.
    – Вам нужны маляры? – закричал он с причала, завидев капитана судна.
    – Нет.
    – Ваше счастье, а то б я вам наработал...
    Но Гия, на удивление, оказался очень старательным, и вскоре даже такой привередливый начальник, как наш, полностью доверял ему. Как оказалось впоследствии, не только у нас, где он трудился почти по десять часов ежедневно, но и в другом месте, куда он мчался как бы на вторую смену.
    – Гия, зачем ты так надрываешься? Все работа да работа. Всех денег не заработаешь. Ты бы пошел учиться, – сказал я как-то парню.
    – Ты прав, – ответил он. – Но денег нужно много.
    У Гии не было времени на разговоры во время работы. Но вот однажды я оказался с ним в одном автобусе и снова завел речь о том же. Неохотно, как бы выдавливая из себя, он рассказал мне грустную повесть о своей семье. Это была повесть о нашем сумасшедшем времени, когда жизнь человеческая потеряла всякую ценность и, по существу, сравнялась с долей животных. Захотелось кому-то отобрать ее – и вот ты уже покойник.
    ...Как-то папа и мама Гии ехали на своей машине из Кутаиси на базар в Самтредиа. И вот на полпути из лесу выходят двое вооруженных и требуют остановиться. Папа затормозил. И тут же раздалась автоматная очередь. Мама выскочила из машины.
    – Ключи! – закричал один из бандитов, приставив к сердцу пистолет.
    Эльза, так звали маму, хотела что-то сказать, но вдруг хлопок – и она свалилась замертво. Бандиты рванули дверцу и лихорадочно начали искать ключи. Но раненый Юза, так зовут папу, теряя сознание, все же успел их спрятать. Кто знает, остался ли бы и он в живых, если бы на шоссе не показались другие машины. Бандиты скрылись в лесу. С несколькими ранениями, одно из которых – в голову, папу отвезли в больницу, где его еле-еле спасли. Работать он не мог, и тринадцатилетний Гия после занятий в школе мчался на разные подработки. А когда папа смог самостоятельно передвигаться, да и младший брат подрос, он поехал к тете в Израиль и вот уже два года трудится, как говорят, не покладая рук, отсыпаясь только в долгожданный шабат. Иначе нельзя – там, в Кутаиси, нужны деньги. Папе – на лечение, брату – на учебу, а обоим – на пропитание.
    Есть у Гии родственники в Италии и в Америке. Но он мечтает в дальнейшем жить только в Израиле.
    – Почему? – спрашиваю.
    – Понимаешь, – отвечает Гия не раздумывая. – И там, в Грузии, и здесь особенно, я чувствую себя только евреем. Как покойная мать.
    Да, мама Эльза, видимо, очень хотела, чтобы ее первый ребенок был девочкой. Наверняка и имя подыскала – то ли Сулико, то ли Эстер. Не потому ли и наградила Гию личиком цвета персика. Да и стесняется он, как девочка. Когда его хвалят, щеки мгновенно становятся розовыми. Но главное, что вложила мама в Гию, – это любовь к еврейским традициям.
    – А брат? – спрашиваю.
    – А брат, как отец. Грузин.
    Правда, и от папы Гия унаследовал немало, и прежде всего – настойчивость и твердость характера, а еще – пристрастие к кулинарии. Мне не пришлось пока отведать его блюд, да и не все можно приготовить в Иерусалиме – то нет нужной хмели-сунели, то вода здесь не такая, как в Имеретии, но даже по его увлеченности чувствую, что папа-кулинар передал сыну многое из своего искусства.
    – Скучаешь за домом?
    – Еще как!.. Жду – не дождусь, когда снова приеду в Кутаиси.
    – Понимаю.
    – А хочешь поехать со мной? – решительно, по-кавказски, не столько спрашивает, сколько предлагает Гия. – Мой дедушка – твой ровесник. А какие аджапсандали, хачапури, сациви и харчо приготовлю... Ну, что, поедем?
    – Поедем, – отвечаю. – Вот женю младшего сына в Америке, проведаю брата в Украине и потом сразу же – в Кутаиси.
    – Значит, договорились? – спрашивает Гия, покидая автобус.
    В ответ я машу рукой, желая, чтобы поскорее закончились его мытарства. И словно молитву, произношу про себя: “Да не постигнет ни тебя, Гия, ни будущих твоих отпрысков горькая участь твоих родителей, так в одночасье разрушившая и твои отроческие мечты. Участь мамы Эльзы, которая передала тебе многое, но еще больше унесла с собой. Участь отца Юза, что с болью в сердце и со слезами на глазах вынужден принимать от тебя добытые таким тяжким трудом доллары. Не стань он, еще молодой человек, инвалидом, он – первоклассный повар, да разве позволил бы он себе такое...
    Будь счастлив наперекор всем несчастьям, наш мальчик – и Ларисы, и Семена, и мой, и всех тех, кто ценит и любит тебя!”

    Послесловие
    Гия прочитал рассказ, поблагодарил и сказал, что перешлет его папе. Я не знал тогда, что сделает он это с оказией. И вот через неделю-другую подходит ко мне Гия и просит что-нибудь от головной боли.
    – Что случилось? – спрашиваю.
    – Целую ночь не спал. Голова раскалывается.
    – Но что же стряслось?
    И Гия рассказал, что отправил через знакомую и рассказ, и тысячу долларов. И все это, кажется, пропало. А дело было так. Знакомая Гии из аэропорта добиралась домой в такси. Не доезжая до Кутаиси, водитель остановил машину и потребовал сумку с деньгами и документами...
    – Что делать, что делать? – повторял бедный мальчик.
    – Не горюй. Может, все как-то уладится...
    ...И в моем воображении уже рисовалось что-то в духе О'Генри. Вот приезжает грабитель домой, открывает сумку с деньгами и находит также мой рассказ. Быстро пробегает его глазами, хватается за голову и... мчится по адресу обворованной им пассажирки. Стучится в дверь, бросает сумку в квартиру и, не сказав ни слова, убегает. Женщина поднимает ее и находит все, что уже считала потерянным...
    На следующий день я поведал об этом Гие. По мере рассказа его большие глаза становились еще больше, наполняясь неизбывной тоской.
    – Грабитель забрал только деньги, а все остальное выбросил, – сказал Гия в ответ на мои бредни.
    Прошел еще день. А утром Гия радостно сообщил, что его знакомая запомнила номер такси и наняла частного детектива для поиска грабителя. И вот через два дня, с румянцем на полщеки и девичьими ямочками, наш любимец обрадовал всех вестью из Кутаиси:
    – Папа получил деньги!


    Коментарі (1)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  20. ...Плюс внучка

    ...ПЛЮС ВНУЧКА

    – Возвращаюсь я как-то электричкой в свой Энергодар – городок строителей и эксплуатационников Запорожской атомной станции. Вагон почти пустой. Редкие пассажиры уже готовятся к выходу, как вдруг подходит ко мне сельского вида пожилая женщина и спрашивает, не знаю ли я, как найти улицу Набережную. Объяснила, но вижу, что вряд ли найдет старушка нужный ей адрес в такой поздний час.
    Вышли из электрички вместе, и, хоть рано утром мне нужно торопиться в школу, все же как-то неудобно оставлять женщину одну. Ведь ни автобусов, ни такси тогда еще у нас не было. Ничего не стоило обойти городок за какой-то час-полтора.
    – А кто у вас там на Набережной? – спрашиваю любопытства ради, когда решила помочь старушке.
    – Да вы понимаете, не знаю, как и сказать...
    – Сын, дочь, внуки?
    – Давайте расскажу все по порядку, а вы уже тогда решайте сами...
    ...Получаю я на днях письмо из армии от своего дорогого внучка. Пишет, что приснилось ему, будто девушка, с которой он дружил, вскорости должна рожать. Так вот, просит меня внучек поехать по адресу, что мы с вами ищем, встретиться с его любимой и передать, что как только он демобилизуется, то сразу же и распишется с ней. Вот такая история.
    – Да, но почему именно вы должны ехать, а не отец или мать?
    – Дело в том, голубушка, что отец и мать его разбежались в разные стороны, а я осталась как бы в трех ипостасях. К кому же ему, бедняжке, и обращаться, как не ко мне?
    Где-то в третьем часу ночи нашли мы дом будущей невесты, но в какой квартире она живет, влюбленный солдат не написал. Ничего не поделаешь – звоним в первую попавшуюся. Никто не отвечает. Звоним в следующую. На счастье, выходит женщина и, не удивляясь за звонок в столь неподходящее время, спокойно так отвечает на наш вопрос. Оказывается, девушка действительно беременна и уехала вместе с родителями отдыхать. Завтра должны уже и вернуться.
    – Ну что ж, завтра так завтра, а сегодня идемте спать ко мне, – говорю я довольной старушке.
    Приходим домой, гостья моя ставит на стол целую корзину пирожков, но я, поблагодарив, отказываюсь кушать и предлагаю спать. Перед выходом на работу прошу ее просто захлопнуть дверь квартиры. Когда возвратилась из школы, старушки уже не было, а на столе стояла горка пирожков и записка со словами благодарности.
    Прошло несколько месяцев. И вот я получаю письмо без обратного адреса. Пишет та самая ночная гостья и сообщает, что внук женился на той самой девушке, которую мы когда-то искали, и что та благополучно родила девочку. А назвали малышку Лариса. В мою честь. Так вот я к своим внукам – Богданчику и Васильку добавила еще и внучку.
    Вот и вся история. Даже не история, а просто случай, каких у каждого из нас полным-полно...
    ...Я смотрел на Ларису, совсем молодую бабушку, и думал: дай Б-г, чтобы и в самом деле в каждом из нас так же, как у моей собеседницы, было неизбывным желание помочь ближнему даже без его просьбы. Без подспудной мысли – некогда. Без оглядки, что кто-то другой поможет незрячему не натолкнуться на преграду, а бабушке или ребенку – преодолеть непреодолимый из-за осатаневших водителей нерегули¬руемый перекресток, и т.д. и т.п. Дай-то Б-г, чтобы и в самом деле, как кажется Ларисе, у каждого из нас было полным-полно этих и других случаев. Чтобы каждый из нас считал, что это именно о нем сказал Поэт:
    “Раз добром налито сердце –
    Вовек не остынет”.


    Коментарі (1)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  21. EXEGI MONUMENTUM


    – Никогда не думал, – догнал меня во время вечерней прогулки один из знакомых, – чтобы стихи так быстро становились действительностью во сне...
    Не прекращая ходьбы, мы начали подниматься по крутой лестнице, преодолев последнюю ступеньку, отдышались немного, и только после этого мой спутник продолжил свой рассказ.
    – Прочитал мне приятель стихотворение о том, что, дескать, каждому хотя бы раз в жизни нужно представить себя на пьедестале.
    – Зачем? - не удержался я.
    – А затем, по мнению автора, чтобы после этого делать все, чтобы тебе и в самом деле полагался памятник.
    – А знаешь, в этом что-то есть.
    – Вот и я подумал так же.
    – Но при чем тут сон? Неужто и в самом деле ты стал памятником? – бросил я и еле удержался от смеха, представив своего спутника, немолодого уже и лысого толстяка, на пьедестале.
    – Вот именно.
    – Но как ты чувствовал себя, вдыхая воздух славы?
    – Не спрашивай...
    Он сделал паузу, как бы приводя свои эмоции в равновесие, а затем продолжал:
    – Стою, значит, я, бронзовый, эдак метров под пять. Какой там текст внизу, прочитать, понятное дело, не могу. Но вижу, что молодожены возлагают цветы к моему подножью. Группы туристов останавливаются и экскурсовод что-то повествует о моей необычной жизни. Хоть и не все долетает до ушей, но даже от услышанного становится как-то неловко. Особенно, когда туристы время от времени посматривают вверх, как бы сверяя слова экскурсовода с моим образом.
    Все бы ничего, если бы солнце не касалось лысины. Недотепа скульптор забыл, что я в любую погоду привык одевать кепку. Не обошла меня и гроза всех памятников – голуби. Что эти посланцы Ноя только не вытворяют на моей верхотуре. Ну, скребут когтями – это еще ничего. В экстазе как-никак. Но когда под занавес оправляются, иногда засирая даже глаза, тут уж хочется взреветь. И все же нахожу утешение в том, что, слава Б-гу, стою в центре города, а не в горах, где парят орлы да ястребы.
    Это днем. А ночью – не лучше.
    То какой-то пьяница решил исправить малую нужду и, ухватясь за полу папарацки, начал поливать мои стопы будто из брандспойта.
    То какие-то не то художники-авангардисты, не то недоучки маляры решили оставить свои автографы.
    А то как-то заявляется троица подозрительных типов. Два становятся на “шухере”, посматривая по сторонам, а третий с набором инструментов устремляется к памятнику. Осмотрел меня с близкого расстояния. И в ночном безмолвии донеслось до моих ушей:
    “Что-то уж больно соцреализмом попахивает от тебя, папаша. Ну, ничего. Приблизим пока что к Венере Милосской, а через недельку-другую с Б-ей помощью да при попустительстве стражей порядка поднимем чуток к раннему христианству – к Иоанну Крестителю, например”.
    Вынимает этот новоявленный реставратор ножовку и примеряет, где бы получше ампутировать мои руки. ”Это как же, – проносится в моем побронзовевшем мозгу, – буду стоять сначала с культями, а потом и вовсе без головы? Да ни за что!”
    Обливаюсь холодным потом, но все же пытаюсь поднять свои пока что целые тяжеленные ручища, чтобы опустить их на голову поганца. И, представь себе, удается. С грохотом он падает вниз, а его сподручники в ужасе улетучиваются. И громовым голосом, от которого задрожали близлежащие дома, кричу вдогонку убегающим:
    – Так вам и надо, ворюги!
    И тут уже не во сне, а в полудреме слышу, как кто-то толкает меня в бок.
    – Ты с кем это воюешь, оглашенный? – кричит жена. – Мне же рано вставать, а ты орешь во всю ивановскую.
    Не стал я ни оправдываться, ни пересказывать свой кошмарный сон. Но с тех пор перестал читать на ночь. Не только “ужастики”, но даже, казалось бы, безобидные стихи


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  22. Любов навчила ремеслу

    1
    Юдейська мудрість каже: «Той, хто не навчив сина ремеслу, не годен називатися батьком».
    2
    Я народився без батька. Мати казали, що його забрали вночі горезвісного тридцять сьомого року. В дитбудинку, куди привезли мене після голодомору сорок шостого, був столярний гурток. Після школи мені подобалось мати справу з деревом (це, певно ж, од дядька Хведося). Неохоче залишав заняття,коли вихователька , котра віднайшла в мені схильність до віршування, часто-густо забирала мене для підготовки до якогось свята чи для роботи над газетою. Так і лишивсь я зі знанням порід дерев, а руки нічому путньому не навчились. Освоював різні ремесла од майстрів своєї справи і як умів передавав згодом синам.
    Але задумувалась ця оповідь про ремесло не з метою розповісти про свій невдалий досвід, а про царського сина , що, звісна річ,за такого батька не знав ні голоду, ні дитбудинку, а в разі потреби міг мати найкращих учителів.
    3
    Це було в давній Персії. Не знати як син володаря країни закохався в доньку чабана і захотів узяти її за дружину. Прийшов до батька за благословенням. Не стримуючи гніву, той закричав: «Я - цар, ти – син царя. Як можеш ти одружитися з такою нерівнею? Викинь це з голови! Я сам знайду тобі дружину!»
    Жодній принцесі не хотів віддати своє серце юнак, і цар змушений був врешті-решт погодитись із сином. Послав до майбутньої нареченої сватів. На превеликий подив почули ті відповідь красуні:
    «Якому ремеслу навчений царський син? Що степний робить своїми руками?»
    «Царський син не мусить робить нічого самотужки. Є на те слуги...»
    «Передайте тоді женихові, що я зголошусь на шлюб тільки тоді, як він навчиться робити щось своїми руками».
    Засумував принц, почувши відповідь улюбленої, але був не з тих, хто чваниться походженням. Вирішив будь-що навчитись ткати килими. Найкращі майстри тішилися своїм здібним учнем, бо він не тільки вмів ткати, а й робити на килимі малюнки і навіть тексти.
    Тільки побачивши власноручну роботу принца, донька чабана зголосилася стати його дружиною. І невдовзі вразила самого царя і своєю красою та поводженням, і неабиякою кмітливістю.
    Принц полюбляв ходити містом без охоронців, розмовляти з простим людом. Якогось разу привітав його незнайомець і запросив у гості. Принц погодився і опинився... в помешканні, де хазяйнували розбійники, розправляючись по-своєму з багатими людьми. Довірливого юнака чекала неминуча смерть, бо вбивці не впізнали в ньому царського сина. Обшукали юнака і на свій подив знайшли в його кишенях не гроші , а...солому.
    «Я вмію ткати гарні килими,- пояснив принц .- Якщо дасте вдосталь соломи, то зроблю таке, за що мій батько=цар дасть вам скільки захочете золота, щоб викупити мене».
    Розбійники погодились і килим дивної краси був готовий. Поміж візерунками був на ньому ще й текст, який гвалтівники не помітили чи просто не вміли прочитати. Віднесли килим у царський палац. Дружина принца прочитала й показала цареві. Тої ж миті разом з тим, хто приніс килим, було послано вояків і невдовзі принц повернувся додому.
    «Люба моя,- обіймаючи красуню-дружину, шептав юнак,- тільки завдяки тобі я лишився живим. Твоя вимога мати ремесло в руках врятувала мене од неминучої смерті».




    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  23. Хай-Дыня и Милорд

    Солнце над Бейт-Шемешем клонилось к закату. Не дождавшись сына, Дина решила совершить cвой вечерний моцион сама. Вышла, опираясь на палку, прошла с десяток шагов и остановилась. Боль в ногах была просто невыносимой. От безысходности хотелось плакать, а тут еще и темень вдруг неожиданно опустилась густой пеленой, так что двигаться дальше было бы намного труднее. Она уже намерилась возвращаться, как где-то впереди послышалась ей сначала знакомая мелодия, а потом стали различимы и слова.
    – Бред какой-то. Откуда в Бейт-Шемеше взяться украинской песне? – сказала Дина вслух. – Не хватало мне еще только галлюцинаций...
    Интерес все же победил боль и, почти наощупь выбирая путь, она поковыляла дальше. Со стороны кажущейся песни подул ветерок, так что уже можно было различить женские и мужские голоса. Пели по-видимому старики и старухи. Пели, как говорится, кто в лес, кто по дрова, но с какой-то до слез подкупающей искренностью и даже с задором. И теперь-то во что бы то ни стало Дина решила присоединиться к самодеятельным певцам. Почти доковыляла, когда должны были вступать женские голоса, и, невидимая в кромешной темени, не дожидаясь других, запела своим хорошо поставленным и еще сильным меццо-сопрано:
    “Постав хату з лободи, а в чужую не веди, не веди”.
    И раньше она любила всяческие розыгрыши, но сейчас, хоть и неумышленно, все же, видимо, переборщила. Как один, поющие вскочили и, оторопелые, начали озираться по сторонам. Кто-то даже выкрикнул: “Что за нечистая сила?”
    – Да это я, – сказала, извиняясь, Дина и подошла вплотную к скамейке, на которой сидели такие же, как и она сама, старики и старухи.
    – Ну и напугали же вы нас, голубушка. Но какой голосище!..
    На какое-то время о прерванной песне забыли и начался обычный в таких случаях простой житейский разговор. Но вскоре возвратились к пению. Дина пела вместе со всеми с каким-то давно уже неведомым ей самой упоением и наслаждением. Пела также и соло из своих бывших концертных программ. И, хоть получала в ответ не такие, конечно, как когда-то на сцене, аплодисменты, но все же радость переполняла все ее существо. О чем она сожалела в этот вечер, так это лишь о том, что самый большой ее поклонник не присутствует на этом импровизированном концерте...
    ...Они познакомились в эвакуации, на Поволжьи. Каждый попал туда своим путем. Александр Яценко вместе со своим институтом спасал ценные породы коров и работал над выведением новых. А она, теперь уже не Хай-Дыня, как это было записано в метрическом свидетельстве, а студентка пединститута Дина Гинзбург, пройдя сотни километров вместе с другими беженцами из Белоруссии, проработав трактористкой в Пензенской области, наконец-то нашла своих отца и мать где-то под Астраханью. Радость, правда, была не полной, так как неизвестно куда запропастился младший брат, а старший, приписав себе несколько лет и отправившись на фронт, будто бы находился в госпитале.
    Дина направилась в ближайший. Тот, что в городе Энгельс. Не нашла и с невеселыми мыслями, опустив голову, сидела на скамейке, дожидаясь попутной машины. Даже не заметила, как перед ней появились до блеска начищенные туфли. Посмотрела вверх и увидела высокого статного мужчину.
    – Александр, – представился незнакомец.
    Он о чем-то спрашивал, но Дина, как завороженная, лишь смотрела на него и будто потеряла дар речи...
    Неужели и в самом деле может быть такое? Отец Александр, ее детская любовь, стоит сейчас перед ней?..
    ...В Мозыре, кажется, не было более закадычных друзей, чем дедушка Хай-Дыни стекольщик Лейба Гутман и священник. Трудно сказать, что влекло их друг к другу. Дед был стихийным атеистом. Когда нужно было идти в синагогу, он чаще всего сказывался больным. Но только зять Шмуэль вместе с другими домочадцами скрывался из виду, как во дворе появлялась высоченная фигура отца Александра. Из-под рясы вынималась и ставилась на широченный пень бутылка водки. Дед дополнял ее гефилте фиш и другими яствами, приготовленными к шабату. И начинался их извечный схоластический спор, прерываемый разве что тостами за здоровье и благополучие.
    Ничего не понимая, Хай-Дыня наблюдала за спорящими и всецело была на стороне отца Александра. Более того, она его боготворила. Особенно после того случая, когда, отступая от преследовавших ее православных мальчишек, уперлась в священника и ощутила на своей голове его нежную руку.
    – Дитя мое, – сказал отец Александр. – Это плохие мальчики. То, чем они называли тебя, относится и к нашему спасителю Исусу Христу. Ведь он тоже был иудей.
    И вдруг того, кого она с таким нетерпением ждала, не стало. Хай-Дыня спросила деда, что случилось. Помедлив немного, Лейба спросил, умеет ли она хранить тайну. Девочка, как умела, поклялась. Лишь после этого дед взял корзинку со снедью, прикрыл ее шапкой и отправился с внучкой к дальнему родственнику Гершелу Киржнеру, жившему на окраине Мозыря. По дороге Лейба рассказал, как во время одного из погромов отец Александр призывал паству не издеваться над иудеями и прятал иноверцев у себя дома. За это и поплатился – жену священника вскоре нашли зверски растерзанной на огороде. А сейчас беда нависла и над самим отцом Александром.
    Не зная, что такое “опиум” и почему именно религия несла его народу, дед по-своему просветил свою “анучку”, что скрывалось за кличем большевиков ”Долой раввинов и попов!” Кого из знакомых забрали ночью и отвезли неизвестно куда. Кто сам наложил на себя руки. А о священнике из соседней деревни, который после службы в церкви бросился с колокольни, Хай-Дыня и сама слышала. Дед закончил свой рассказ строчкой, которую только и запомнил, из популярной в 20-е годы песни:
    – “И как один умрем в борьбе за это”, – дополнив ее своим неизменным вопросом без ответа: – Кому и с кем придется бороться за “это”, если все “как один умрем”?..
    Но вот и подошли к дому.Окна почему-то были закрыты ставнями. Постучали. Когда хозяин провел их вовнутрь, дед указал Хай-Дыне на маленькую комнатушку, откуда пробивался слабый свет. Девочка приоткрыла дверь и увидела высокую фигуру, склоненную над книгой. Читающий обернулся, и со слезами Хай-Дыня бросилась в объятия своего любимого. Несколько раз, уже и без деда, она сама отправлялась с корзинкой и навсегда запомнила теплую руку священника с длинными пальцами пианиста, которые впервые открыли девочке дивный мир музыки. А потом дед сказал, что идти ни сегодня, ни завтра не нужно, так как отец Александр благополучно переправлен в надежное место...
    ...Когда Дина открыла глаза, незнакомца уже не было. А о том, что это было не привидение, свидетельствовал аккуратно сложенный листик, неизвестно как оказавшийся у нее в ладони. И там красивым почерком был написан адрес научного сотрудника Александра Яценко.
    Через какое-то время Дина снова оказалась в Энгельсе, нашла своего знакомого, и он рассказал, какой увидел ее в тот раз:
    – Глянул в окно, а там сидит такое ж милое татарча. И во что бы то ни стало захотелось хотя бы постоять рядом с ним да полюбоваться...
    Прошло немного времени, и дочь ортодоксального еврея навеки связала свою судьбу с украинцем. Да еще и старше ее на двадцать с лишним лет.
    С отрочества Дина мечтала стать артисткой. После школы отправилась в Москву поступать в театральный институт. Один из ее родственников, у которого она остановилась, послушав, на какой смеси русского, белорусского и идиша говорит племянница, сказал, что в театральный путь ей пока что заказан. На киностудии, куда пошли с дядей, кто-то из ассистентов режиссера, увидев юную красавицу, умолял ее сейчас же идти на съемку. Будь Дина одна, наверняка бы не устояла. Но дядя сказал:
    – Да она же немая.
    Может быть, сцена так бы и обошла Дину Гинзбург, и она всецело отдалась бы домашним заботам, добросовестно выполняла секретарские обязанности у своего ученого мужа, создавшего знаменитую породу коров ” Лебединская”, если бы однажды ее пение не услышал сосед – профессор Харьковской консерватории Михаил Игнатьевич Михайлов. После нескольких лет занятий он направил свою даровитую ученицу в стажерскую группу Большого театра. К самой Максаковой. Марья Петровна, услышав пение Дины, сулила своей подопечной большое будущее... Но с первым же звонком от мужа о том, что нужно быть с маленьким Витей, так как сам он должен выехать на конгресс в Англию, молодая мать поспешила в Харьков.
    И хоть в дальнейшем были выступления на разных сценах, все же дом оставался ее главной заботой. Здесь во всю мощь проявился ее талант. Переложить старинную кафельную печь – пожалуйста. Смастерить шкафы, так что и не отличишь от фабричных – с большим удовольствием. Переоборудовать электросеть в квартире – почему бы и нет...
    А когда Дину спрашивали, откуда все это у нее, она, не задумываясь, отвечала – от папы. Как, собственно, и вокальные данные. Ведь долгие годы Шмуэль Гинзбург исполнял обязанности хазана в синагоге. А каким краснодеревщиком был!.. В Париже, куда он поехал вместе со своим хозяином, не было отбоя от любопытных. Это от него, самоучки, дочь усвоила – нет ничего не подвластного голове и рукам. Тем более по части кулинарии. Жаль только, что ее находки не воплотились в книгу рецептов и о колдовских вкуснятинах знали лишь гости профессора Яценко да сына Виктора...
    Я слушаю Дину Яценко, смотрю на нее, красивую и в свои восемьдесят с “хвостиком”, и хочу спросить ее только о том, о чем предупреждают родители еврейских девушек перед тем, как дать свое согласие на брак с “гоем “.
    – Хотите знать, не назвал ли меня благоверный хотя бы раз “жидовской мордой”?
    Но вместо ответа Дина вспоминает, как однажды мама начала что-то рассказывать ей на идише. Дочь зашикала на нее. Мол, мы не одни дома. Александр Ефимович, дескать, подумает, что мы секретничаем.
    – Тут выходит мой Милорд (так, не знаю уж почему, я называла его) и говорит, что в этом доме каждый волен говорить на любом языке.
    – Помнится, – продолжает Дина, – как-то я рассказала Милорду о своем отце. Каким семьянином был он, как верил в Господа Бога. И что бы вы думали, сделал мой муж?.. Он, который не мог вбить гвоздя в стенку и постоянно удивлялся моим практическим навыкам, на следующий день увеличил фотографию отца и повесил у себя в кабинете.
    – И что, – спрашиваю я, – так-таки ни разу не было ссор или хотя бы размолвок ?
    Дина призадумалась и, вспомнив, улыбнулась:
    – Как-то не получалось у меня с шитьем концертного платья. Тут заходит Милорд. Увидел, что я расстроена и говорит: “Сюда бы подошел хорошенький бриллиантик “. – “А откуда же ему взяться?“ – “А что, я мало зарабатываю? “ Тут бы помолчать, так как деньгами я-то сама распоряжалась, но будто нечистая сила потянула меня за язык: “Так бриллианты дарят любящие мужья“. Сказала и уже сама не рада. Смотрю на Милорда, а нем лица нет. ”Так выходит, что тридцать лет я живу с нелюбимой женой? Ты это хотела сказать?.." И в тот же день заставил меня ходить с ним по ювелирным магазинам в поисках того, что мне понравится.
    Кое-кто из евреев, приехав в Израиль, под разными предлогами изменил свои имена и даже фамилии, особенно украинские. По совету доброхотов так сделал и сын Дины, взяв себе девичью фамилию матери. Рассказал ей об этом и услышал в ответ:
    – Ты хоть понимаешь, какую подлость совершил? Ты же предал отца...
    – Мать не разговаривала со мной до тех пор, – вспоминает Виктор, – пока я не пообещал исправить свой грех.
    Сейчас Дина Яценко живет в Иерусалиме. Болезнь ног сделала ее почти что затворницей. Смотрит в окно и порой, когда глаза застит слеза от безысходности судьбы, видит свой родной Харьков, проходит по его улицам под руку с таким неотразимо красивым и таким любящим мужем – профессором Яценко, Милордом, на которого заглядываются все встречные женщины, завидуя ей, его еврейской жене. И тогда она в который раз перебирает пожелтевшие от времени фотографии. Погружается в прошлое, и боль хотя бы на время затихает. Может быть, потому, что там, в том теперь уже невозвратимом далеке, ее просто не было, а была большая взаимная любовь.



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  24. Хай-Дыня и Милорд

    Солнце над Бейт-Шемешем клонилось к закату. Не дождавшись сына, Дина решила совершить cвой вечерний моцион сама. Вышла, опираясь на палку, прошла с десяток шагов и остановилась. Боль в ногах была просто невыносимой. От безысходности хотелось плакать, а тут еще и темень вдруг неожиданно опустилась густой пеленой, так что двигаться дальше было бы намного труднее. Она уже намерилась возвращаться, как где-то впереди послышалась ей сначала знакомая мелодия, а потом стали различимы и слова.
    – Бред какой-то. Откуда в Бейт-Шемеше взяться украинской песне? – сказала Дина вслух. – Не хватало мне еще только галлюцинаций...
    Интерес все же победил боль и, почти наощупь выбирая путь, она поковыляла дальше. Со стороны кажущейся песни подул ветерок, так что уже можно было различить женские и мужские голоса. Пели по-видимому старики и старухи. Пели, как говорится, кто в лес, кто по дрова, но с какой-то до слез подкупающей искренностью и даже с задором. И теперь-то во что бы то ни стало Дина решила присоединиться к самодеятельным певцам. Почти доковыляла, когда должны были вступать женские голоса, и, невидимая в кромешной темени, не дожидаясь других, запела своим хорошо поставленным и еще сильным меццо-сопрано:
    “Постав хату з лободи, а в чужую не веди, не веди”.
    И раньше она любила всяческие розыгрыши, но сейчас, хоть и неумышленно, все же, видимо, переборщила. Как один, поющие вскочили и, оторопелые, начали озираться по сторонам. Кто-то даже выкрикнул: “Что за нечистая сила?”
    – Да это я, – сказала, извиняясь, Дина и подошла вплотную к скамейке, на которой сидели такие же, как и она сама, старики и старухи.
    – Ну и напугали же вы нас, голубушка. Но какой голосище!..
    На какое-то время о прерванной песне забыли и начался обычный в таких случаях простой житейский разговор. Но вскоре возвратились к пению. Дина пела вместе со всеми с каким-то давно уже неведомым ей самой упоением и наслаждением. Пела также и соло из своих бывших концертных программ. И, хоть получала в ответ не такие, конечно, как когда-то на сцене, аплодисменты, но все же радость переполняла все ее существо. О чем она сожалела в этот вечер, так это лишь о том, что самый большой ее поклонник не присутствует на этом импровизированном концерте...
    ...Они познакомились в эвакуации, на Поволжьи. Каждый попал туда своим путем. Александр Яценко вместе со своим институтом спасал ценные породы коров и работал над выведением новых. А она, теперь уже не Хай-Дыня, как это было записано в метрическом свидетельстве, а студентка пединститута Дина Гинзбург, пройдя сотни километров вместе с другими беженцами из Белоруссии, проработав трактористкой в Пензенской области, наконец-то нашла своих отца и мать где-то под Астраханью. Радость, правда, была не полной, так как неизвестно куда запропастился младший брат, а старший, приписав себе несколько лет и отправившись на фронт, будто бы находился в госпитале.
    Дина направилась в ближайший. Тот, что в городе Энгельс. Не нашла и с невеселыми мыслями, опустив голову, сидела на скамейке, дожидаясь попутной машины. Даже не заметила, как перед ней появились до блеска начищенные туфли. Посмотрела вверх и увидела высокого статного мужчину.
    – Александр, – представился незнакомец.
    Он о чем-то спрашивал, но Дина, как завороженная, лишь смотрела на него и будто потеряла дар речи...
    Неужели и в самом деле может быть такое? Отец Александр, ее детская любовь, стоит сейчас перед ней?..
    ...В Мозыре, кажется, не было более закадычных друзей, чем дедушка Хай-Дыни стекольщик Лейба Гутман и священник. Трудно сказать, что влекло их друг к другу. Дед был стихийным атеистом. Когда нужно было идти в синагогу, он чаще всего сказывался больным. Но только зять Шмуэль вместе с другими домочадцами скрывался из виду, как во дворе появлялась высоченная фигура отца Александра. Из-под рясы вынималась и ставилась на широченный пень бутылка водки. Дед дополнял ее гефилте фиш и другими яствами, приготовленными к шабату. И начинался их извечный схоластический спор, прерываемый разве что тостами за здоровье и благополучие.
    Ничего не понимая, Хай-Дыня наблюдала за спорящими и всецело была на стороне отца Александра. Более того, она его боготворила. Особенно после того случая, когда, отступая от преследовавших ее православных мальчишек, уперлась в священника и ощутила на своей голове его нежную руку.
    – Дитя мое, – сказал отец Александр. – Это плохие мальчики. То, чем они называли тебя, относится и к нашему спасителю Исусу Христу. Ведь он тоже был иудей.
    И вдруг того, кого она с таким нетерпением ждала, не стало. Хай-Дыня спросила деда, что случилось. Помедлив немного, Лейба спросил, умеет ли она хранить тайну. Девочка, как умела, поклялась. Лишь после этого дед взял корзинку со снедью, прикрыл ее шапкой и отправился с внучкой к дальнему родственнику Гершелу Киржнеру, жившему на окраине Мозыря. По дороге Лейба рассказал, как во время одного из погромов отец Александр призывал паству не издеваться над иудеями и прятал иноверцев у себя дома. За это и поплатился – жену священника вскоре нашли зверски растерзанной на огороде. А сейчас беда нависла и над самим отцом Александром.
    Не зная, что такое “опиум” и почему именно религия несла его народу, дед по-своему просветил свою “анучку”, что скрывалось за кличем большевиков ”Долой раввинов и попов!” Кого из знакомых забрали ночью и отвезли неизвестно куда. Кто сам наложил на себя руки. А о священнике из соседней деревни, который после службы в церкви бросился с колокольни, Хай-Дыня и сама слышала. Дед закончил свой рассказ строчкой, которую только и запомнил, из популярной в 20-е годы песни:
    – “И как один умрем в борьбе за это”, – дополнив ее своим неизменным вопросом без ответа: – Кому и с кем придется бороться за “это”, если все “как один умрем”?..
    Но вот и подошли к дому.Окна почему-то были закрыты ставнями. Постучали. Когда хозяин провел их вовнутрь, дед указал Хай-Дыне на маленькую комнатушку, откуда пробивался слабый свет. Девочка приоткрыла дверь и увидела высокую фигуру, склоненную над книгой. Читающий обернулся, и со слезами Хай-Дыня бросилась в объятия своего любимого. Несколько раз, уже и без деда, она сама отправлялась с корзинкой и навсегда запомнила теплую руку священника с длинными пальцами пианиста, которые впервые открыли девочке дивный мир музыки. А потом дед сказал, что идти ни сегодня, ни завтра не нужно, так как отец Александр благополучно переправлен в надежное место...
    ...Когда Дина открыла глаза, незнакомца уже не было. А о том, что это было не привидение, свидетельствовал аккуратно сложенный листик, неизвестно как оказавшийся у нее в ладони. И там красивым почерком был написан адрес научного сотрудника Александра Яценко.
    Через какое-то время Дина снова оказалась в Энгельсе, нашла своего знакомого, и он рассказал, какой увидел ее в тот раз:
    – Глянул в окно, а там сидит такое ж милое татарча. И во что бы то ни стало захотелось хотя бы постоять рядом с ним да полюбоваться...
    Прошло немного времени, и дочь ортодоксального еврея навеки связала свою судьбу с украинцем. Да еще и старше ее на двадцать с лишним лет.
    С отрочества Дина мечтала стать артисткой. После школы отправилась в Москву поступать в театральный институт. Один из ее родственников, у которого она остановилась, послушав, на какой смеси русского, белорусского и идиша говорит племянница, сказал, что в театральный путь ей пока что заказан. На киностудии, куда пошли с дядей, кто-то из ассистентов режиссера, увидев юную красавицу, умолял ее сейчас же идти на съемку. Будь Дина одна, наверняка бы не устояла. Но дядя сказал:
    – Да она же немая.
    Может быть, сцена так бы и обошла Дину Гинзбург, и она всецело отдалась бы домашним заботам, добросовестно выполняла секретарские обязанности у своего ученого мужа, создавшего знаменитую породу коров ” Лебединская”, если бы однажды ее пение не услышал сосед – профессор Харьковской консерватории Михаил Игнатьевич Михайлов. После нескольких лет занятий он направил свою даровитую ученицу в стажерскую группу Большого театра. К самой Максаковой. Марья Петровна, услышав пение Дины, сулила своей подопечной большое будущее... Но с первым же звонком от мужа о том, что нужно быть с маленьким Витей, так как сам он должен выехать на конгресс в Англию, молодая мать поспешила в Харьков.
    И хоть в дальнейшем были выступления на разных сценах, все же дом оставался ее главной заботой. Здесь во всю мощь проявился ее талант. Переложить старинную кафельную печь – пожалуйста. Смастерить шкафы, так что и не отличишь от фабричных – с большим удовольствием. Переоборудовать электросеть в квартире – почему бы и нет...
    А когда Дину спрашивали, откуда все это у нее, она, не задумываясь, отвечала – от папы. Как, собственно, и вокальные данные. Ведь долгие годы Шмуэль Гинзбург исполнял обязанности хазана в синагоге. А каким краснодеревщиком был!.. В Париже, куда он поехал вместе со своим хозяином, не было отбоя от любопытных. Это от него, самоучки, дочь усвоила – нет ничего не подвластного голове и рукам. Тем более по части кулинарии. Жаль только, что ее находки не воплотились в книгу рецептов и о колдовских вкуснятинах знали лишь гости профессора Яценко да сына Виктора...
    Я слушаю Дину Яценко, смотрю на нее, красивую и в свои восемьдесят с “хвостиком”, и хочу спросить ее только о том, о чем предупреждают родители еврейских девушек перед тем, как дать свое согласие на брак с “гоем “.
    – Хотите знать, не назвал ли меня благоверный хотя бы раз “жидовской мордой”?
    Но вместо ответа Дина вспоминает, как однажды мама начала что-то рассказывать ей на идише. Дочь зашикала на нее. Мол, мы не одни дома. Александр Ефимович, дескать, подумает, что мы секретничаем.
    – Тут выходит мой Милорд (так, не знаю уж почему, я называла его) и говорит, что в этом доме каждый волен говорить на любом языке.
    – Помнится, – продолжает Дина, – как-то я рассказала Милорду о своем отце. Каким семьянином был он, как верил в Господа Бога. И что бы вы думали, сделал мой муж?.. Он, который не мог вбить гвоздя в стенку и постоянно удивлялся моим практическим навыкам, на следующий день увеличил фотографию отца и повесил у себя в кабинете.
    – И что, – спрашиваю я, – так-таки ни разу не было ссор или хотя бы размолвок ?
    Дина призадумалась и, вспомнив, улыбнулась:
    – Как-то не получалось у меня с шитьем концертного платья. Тут заходит Милорд. Увидел, что я расстроена и говорит: “Сюда бы подошел хорошенький бриллиантик “. – “А откуда же ему взяться?“ – “А что, я мало зарабатываю? “ Тут бы помолчать, так как деньгами я-то сама распоряжалась, но будто нечистая сила потянула меня за язык: “Так бриллианты дарят любящие мужья“. Сказала и уже сама не рада. Смотрю на Милорда, а нем лица нет. ”Так выходит, что тридцать лет я живу с нелюбимой женой? Ты это хотела сказать?.." И в тот же день заставил меня ходить с ним по ювелирным магазинам в поисках того, что мне понравится.
    Кое-кто из евреев, приехав в Израиль, под разными предлогами изменил свои имена и даже фамилии, особенно украинские. По совету доброхотов так сделал и сын Дины, взяв себе девичью фамилию матери. Рассказал ей об этом и услышал в ответ:
    – Ты хоть понимаешь, какую подлость совершил? Ты же предал отца...
    – Мать не разговаривала со мной до тех пор, – вспоминает Виктор, – пока я не пообещал исправить свой грех.
    Сейчас Дина Яценко живет в Иерусалиме. Болезнь ног сделала ее почти что затворницей. Смотрит в окно и порой, когда глаза застит слеза от безысходности судьбы, видит свой родной Харьков, проходит по его улицам под руку с таким неотразимо красивым и таким любящим мужем – профессором Яценко, Милордом, на которого заглядываются все встречные женщины, завидуя ей, его еврейской жене. И тогда она в который раз перебирает пожелтевшие от времени фотографии. Погружается в прошлое, и боль хотя бы на время затихает. Может быть, потому, что там, в том теперь уже невозвратимом далеке, ее просто не было, а была большая взаимная любовь.



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  25. HOME WORKS
    “Most of us have formed an unrealistic picture of life on a desert island. We sometimes imagine a desert island to be a sort of paradise where the sun always shines. Life there is simple and good. Ripe fruit falls from the trees...”
    Нечто подобное нарисовали мне спортивные деятели районного масштаба, которые должны были стать героями моего будущего рассказа. Мол, приезжай и ни о чем не думай. Всем обеспечим.
    По наивности я поверил и даже взял с собой в командировку сыновей. Лето было в разгаре и что правда, то правда – солнце действительно всегда светило, воды было вдоволь и для питья, и для купанья. А вот фруктов отроду не водилось на песчаной косе, куда нас определили.
    Приходилось под палящим солнцем идти на рынок в Очаков, что был неподалеку, и покупать их по баснословной цене. А город все-таки был южным и, казалось, что с фруктами и овощами не должно быть проблем. Но не так было в действительности.
    Невиданными ценами встречали меня и пищеблоки. Денежки таяли с каждым днем: на аппетит сыновья-подростки не жаловались.
    И вот, когда кошелек мой почти опустел, подошел я к памятнику генералиссимусу Суворову и сказал: «Дорогой Александр Васильевич, не освободил ты Очаков от турок. Как только ушел со своим войском на север, они беспрепятственно возвратились и засели не в крепости, а на базаре и в пищеблоках. Так что извини, славный полководец, растаяла, как дым, твоя победа…»
    После той командировки я больше не отваживался брать с собой детей. Самому-то легче разочаровываться в обещанном.



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  26. Ушел, как уходят из стада слоны


    Давно уже слышал я и читал о том, что, почуяв приближение смерти, слоны уходят из стада и умирают в одиночестве. Не довелось, правда, видеть в передачах о животных, как уходящие в мир иной при этом прощаются с родными и близкими. А вот совсем недавно показывали, как стадо, обходя по кругу груду костей, сказать бы, оплакивало покойника.
    Я смотрел, как громадные животные сихронно покачивают хоботами, и вдруг неведомо из каких тайников памяти всплыло одно событие, которое хоть и косвенно, а все же ассоциировалось с только что увиденным на экране телевизора.
    – Постой, – сказал я себе, – да так же ушел из жизни и Алеша..
    ...Родись он в другую эпоху и главное – в другом месте, быть бы ему шутом, к парадоксальным речам которого прислушивался бы король, а придворные вельможи старались бы обходить остряка десятой дорогой. Но Алеша родился в глухом селе и к тому же – в советское время, где чуть ли не весь народ был превращен в шутов. Родился калекой. Неимоверных усилий стоило ему передвигаться. Для этого нужно было всякий раз клониться в противоположную сторону и только затем перенести по дуге одну из ног.
    Но это все же было полбеды. Были и другие калеки. Некоторые из них слыли такими умельцами, что за советом и помощью к ним обращались наделенные силой и здоровьем односельчане. Не в пример им Алешу ни к какому ремеслу не тянуло. День и ночь он просиживал за книгой. Но и знания не шли парню впрок. Бесед с ним чаще всего избегали. Казалось, что даже спрашивая, Алеша не столько хочет услышать ответ, сколько проверить собеседника, а еще точнее – поправить его.
    Работать сельский книгочей мог только сторожем. Да и то не везде. Ведь не поставишь же калеку там, где нужно постоянно быть в движении. Например, охранять арбузы и дыни или там яблоки. И потому до самых последних дней уготовано было Алеше бодрствовать ночами на какой-то из животноводческих ферм. Больше всего ему нравилось быть в конюшне.
    Женатым Алешу никто себе и представить не мог. И в самом деле – кому такой нужен. А оказалось, что нужен. Нашлась одна старая дева, которая полюбила великовозрастного сельського шута. Более того, вскорости родила ему сына. Да еще какого! Настоящего музыканта. Какой инструмент ни дай в руки, мальчик тут же начинал играть то, что заказывали. А как помогал маме... И потому-то все почести за сына доставались ей. Никому и в голову не приходило сказать “спасибо” отцу. Какой толк с шалапуты, как называли Алешу за глаза. Но первые уроки музыки несмышленышу дал именно он, сыграв на самодельной дудочке.
    Знать бы односельчанам, как любил сын отца. Каким ожиданием встречи дышали письма из школы-интерната для особо одаренных детей, а потом и из Ленинградской консерватории. Кто ведает, может быть, через какие-нибудь год-два он бы приоткрыл своим престарелым родителям, никогда не покидавшим пределы села, другой мир, так как ему, одаренному кларнетисту, прочили место в оркестре. Но случилась беда. Юноша попал под трамвай и умер по дороге в больницу.
    Мать направилась в Ленинград, а отец остался на хозяйстве. И вот тут-то и произошла история, которая пришла мне на память, когда вновь увидел на экране слонов.
    Не сказав никому ни слова, но, видимо, решив для себя, что жить без сыновней опеки ему, квелому старику, нет уже никакого резона, в ночь под Новый год Алеша вышел из хаты и направился в сторону оврага. Шел так, чтобы никто не встретился на пути. Новогодние застолья и метель способствовали этому. В овраге он нашел удобное местечко, прилег, закрыл глаза и вскоре был засыпан толстым слоем снега.
    В селе вспомнили об исчезнувшем только тогда, когда его жена, возвратясь с похорон в Ленинграде, начала расспрашивать соседей, куда исчез муж. Никто не мог ответить. Обратилась в милицию, там обещали помочь, но ничего, по-видимому, так и не сделали. И лишь весной, когда полностью сошел снег, пастухи обнаружили труп.
    То ли из сочувствия к изгоревавшейся вдове, то ли из-за неведомой доселе смерти на похороны Алеши пришло чуть не все село. Еще не так давно презираемый шут вдруг вызвал в памяти и добрые воспоминания.
    А когда гроб поравнялся с кладбищенскими воротами, и стоявшие возле них старики и старухи запели: “Приидете, братие, последнее целование отдадим усопшему!”, прослезились не только женщины. И кто знает, не дрогнула ли тогда в горних высях душа Алеши, любившего собратьев по судьбе, но так и не сумевшего донести до них свою любовь.





    Коментарі (4)
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  27. Кто убил Каина


    – Послушайте, Арье, – обратился как-то Пинхас к своему коллеге-физику, – всякий раз, когда в среду я читаю “Доколе нечестивым, Господи, доколе нечестивым ликовать?”, меня так и подмывает спросить: “А с каких пор эти нечестивцы ликуют?” Если предположить, что от Каина, то почему Всевышний дал первому убийце не такое уж и суровое, как мне кажется, наказание?..
    Доктор Арье по приезде в Израиль помимо научных занятий успел закончить еще и курс ешивы, жил в одном из религиозных районов Иерусалима и был для Пинхаса и ему подобных новичков в иудаизме авторитетом.
    – Неужели Всевышний не знал, что Каин нарушит ЕГО предписание? – продолжал Пинхас.
    – Давайте по порядку. Относительно меры наказания. Полагаю, что оно было все-таки суровым. Ведь речь шла о неприкаянности Каина, обреченного мыкаться по белу свету вместо того, чтобы осесть на одном месте и заниматься тем, что было ему по душе – земледелием, а оно, как известно, предполагает оседлый образ жизни. Смею предположить, что не из боязни Каина, что его сможет убить всякий встречный-поперечный, Господь дал ему отличительный знак, а все для той же цели – вечного скитания и осознания своей вины.
    – Да, но Каин по существу и не был скитальцем... Уйдя на восток от рая, он осел в стране Нод и тут же принялся строить город, названный в честь рождения первенца Ханоха тем же именем. Наивно было бы думать, что по завершении строительства Каин пошел дальше странствовать...
    – Наверное, нет, так как род его разросся со временем. Но дело, думается, не в этом. Ведь на протяжении нескольких сотен лет Каин вынужден был постоянно думать о своем грехе. А это мука похлеще, чем если бы Всевышний предал его смерти сразу же после убийства Авеля. Но вы забываете еще об одной немаловажной детали в судьбе Каина.
    – Какой же? – поторопился спросить Пинхас.
    – Задумывались ли вы, какое потомство было у Каина?
    – Вы имеете в виду Лемеха?
    – И его тоже. Как Лемех распоясался!.. Ведь он уже сам, а не Всевышний, ограждал себя от наказания за совершаемые грехи. Не в семь, как за Каина, а в семьдесят семь раз хотел, чтобы был наказан тот, кто вознамерится убить Лемеха.
    Доктор Арье сделал паузу и, будто вспомнив что-то, спросил:
    – Приходилось ли вам читать “Берешит раба”?
    – Ну, что вы. Я и Раши еще не осилил.
    – Я, собственно, к тому, что там есть материал, непосредственно относящийся к нашему разговору. Речь идет о Шете, известном вам уже и по Торе. Так вот, этот третий сын Адама и Хавы, побывав на могиле Авеля, отправился искать родственников по линии Каина.
    – Чтобы убедиться, что Каин раскаялся в своем грехе?..
    – Нет, Шет уже знал о гибели старшего брата.
    – Как же так? Но ведь был знак...
    – Знак знаком, но, видимо, по воле Всевышнего свершилось то, что должно было свершиться. И как вы думаете – кто совершил убийство?
    – Кто-то из родственников Каина?
    – Совершенно верно. Собственно, так оно и должно было быть по логике вещей. Но вот вопрос – кто это сделал?
    – Ну, это уж выше моих возможностей.
    – А если подумать и обратиться к той же логике? Минута на размышление, как в клубе знатоков ‘Что? Где? Когда?”
    – Наверное, тот, кто превзошел в греховности самого Каина?..
    – Правильно. И сделал это не кто иной, как упомянутый уже Лемех. К тому времени он ослеп, но поохотиться любил. Водил его в лес сынок от Цили – Тувал-Каин, кузнец всякого пахарского орудия из меди и железа да и в оружейном деле знавший толк. Вышли они как-то на промысел в сумерки. Тувал-Каину показалось, что появился какой-то приличных размеров зверь. Он сказал об этом отцу и навел его лук. Лемех выстрелил. Пошли смотреть добычу и... нашли Каина бездыханным.
    – И что же, совершив такое убийство, Лемех раскаялся в своих прегрешениях?
    – Ни на йоту. О каком раскаянии могла идти речь, когда построенный Каином город Ханох превратился в сборище жестоких, коварных, лживых обитателей, в своих преступлениях превзошедших первого убийцу. Как сказано в Торе, “растлилась земля перед Богом, и наполнилась земля злодеянием”.
    – И как же удалось Ноаху ходить с Богом, быть праведным и непорочным в своем поколении?
    – Это действительно интересно, но думается, что сейчас все-таки намного актуальней вопрос, с которого мы начали наш разговор: “Доколе нечестивым, Господи, доколе нечестивым ликовать?”



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  28. HOME WORKS

    «Whether we find a joke funny or not largely depends on where been brought up. The sense of humor is mysteriously bound up with national characteristics ”,- сказано в зарисовке “Funny or not”.
    Отчасти соглашаясь с автором, что юмор россиянина покажется французу несколько тяжеловесным, а тот же русский не найдет ничего смешного в том, от чего англичанин будет смеяться до слез, замечу, что при этом упущен очень важный момент.
    Наверняка не одному мне приходилось встречаться с людьми не глупыми и даже с учеными степенями, которые напрочь не воспринимали заложенный в юморе подтекст.
    Вспоминаю при этом свою редакцию, куда стекались юмористы, сказать бы, союзного масштаба. Будто это было вчера, а не три десятка лет тому, вижу низенького, длинноносого собкора «Советского спорта». Прикуривая сигарету от своей же сигареты, он выдает такое, от чего окна нашего полуподвального помещения вот-вот треснут под напором смеха.
    А чего стоили анекдоты и шутки другого нашего завсегдатая, который впервые появился с, видимо, на ходу сочиненным: «Незваный гость – хуже Татарского». Да, это был он, известный историк цирка и автор реприз для Карандаша, Юрия Никулина и многих других комиков Советского Союза – Михаил Татарский.
    И вот в этот коллектив, который, кажется, и собирался исключительно для того, чтобы днем запастись юмором для ночных бдений над сочинением статей и очерков о роли спорта в подъеме урожайности кукурузы или же в борьбе с алкоголизмом, был заброшен бывший партийный работник, начисто лишенный чувства юмора. После того, как все уже отсмеялись до слез, он подходил к рассказчику и просил повторить хохму, а потом тщательно записывал услышанное в блокнотик.
    Вспоминаю и одно из совещаний пропагандистов в райкоме партии, когда во время скучнейшей лекции старые большевики, смежив глаза, склоняли свои седые головы на столы, а молодежь читала газеты, дожидаясь конца тягомотины.
    Но вот лектор начал рассказывать о новом Папе Римском – Иоанне Павле втором. Пока речь шла об известных всем фактах, аудитория по-прежнему оставалась равнодушной к лектору. Но стоило ему произнести: «Он, как и я,- доктор философии», как вся аудитория взорвалась неистовым смехом. Ветераны партии подняли свои очумелые от сна головы и спрашивали у соседей, в чем дело.
    Лектор, видимо, заметил это и, по-своему оценив настроение слушателей, повторил на полном серьезе: «Да, он, как и я,- доктор философии». Но теперь уже не смех, а рев потряс своды райкома партии.
    И все же чемпионом в полнейшем отсутствии чувства юмора и до сих пор считаю того полковника в отставке, который должен был помочь руководству «Киевпроекта» очистить учреждение от антисоветской и сионистской скверны.
    Поначалу, как рассказали мне знакомые сотрудники, ничто не предвещало юмористического финала отредактированной партийными чинушами лекции. Только наиболее внимательные слушатели уловили курьез в казалось бы безобидном начале одной из фраз: «Вся прогрессивная печать, в том числе печать наших врагов…» Но вот, как это и ведется, настало время для вопросов. И среди прочих кто-то решился на этот:
    «Когда наши войска будут выведены из оккупированной Чехословакии?»
    Ответ был, как выстрел из-за угла: «Наши войска не уйдут из Чехословакии, покуда не восторжествует мир во всем мире».
    Долгое время мне казалось, что, если и есть народ, наделенный повсеместно чувством юмора, то это прежде всего – евреи. И вот не где-нибудь, а в Израиле пришлось, к сожалению, усомниться в этом.
    …Аркадия здесь называли «директором». Наверное потому, скажете, что требовательный. Не без этого. Иначе, как справиться с потоком машин, въезжающих в это медицинское учреждение. А наш герой вот уже более десяти лет изо дня в день открывает и закрывает шлагбаум. Его воле подчиняются даже те, кто до этого вообще никому не хотел подчиняться.
    Правда, требовательность Аркадия связана была не только с поддержанием порядка, но и с другим значением этого слова. Сказать бы, первоосновой: то есть попросту – требовать.
    Нет, конечно же, сам он считал, что не требует, когда просил дать ему семечек или же сигаретку, хоть одна уже торчала у него за ухом. Но въезжающие воспринимали это как требование, не выполнив которое можно и не получить разрешение на парковку.
    Тем, кто знал Аркадия еще до приезда в Израиль, это не было в новинку. И на бывшей своей родине, он постоянно «стрелял» курево даже у женщин. В Израиле же да еще при такой должности это переросло в хроническую болезнь, захватив уже, кроме сигарет и семечек, также чай и кофе.
    Вот и в тот раз, оставив свой пост, Аркадий пришел к нам попить чего-нибудь. Но начал почему-то не с этого:
    «Послушайте, что это творится?»
    «И что же?»
    «Вы разве не знаете, что мы сегодня дежурим?»
    Конечно же, мы знали об этом. Более того, наслушавшись от тех, кто уже испытал подобные «прелести» подобного дежурства, даже попросили Всевышнего облегчить нашу участь и направить ожидаемый поток посетителей только после ухода со смены. Эту-то аномалию и имел ввиду Аркадий, прежде чем дело дошло до чая и кофе, которые в достатке покоились у него в будке.
    Тут следует упомянуть еще об одной особенности Аркадия – редкой невосприимчивости подтекста. Все, что спрятано, как говорится, между строк, было для него тайной за семью печатями. Самый незамысловатый анекдот он просил не только повторить несколько раз, но еще и прояснить. И после всего этого все услышанное тщательно записывал. А это, согласитесь, испытание для рассказчика не из приятных.
    «Вы понимаете что-нибудь?»- допытывался Аркадий.
    «Конечно».
    «И что же?»
    «Мы попросили Его,- сказал кто-то из нас и сделал многозначительную паузу,- несколько притормозить традиционный поток».
    «Кого его?»
    «Того, Чьи глаза в любом месте».
    «Начальника охраны?»
    Вместо ответа мы налили Аркадию чаю и вышли на улицу, чтобы не рассмеяться в лицо сослуживцу.


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  29. Поміж рядками Аґади й Талмуда


    В далеку давнину сусідом рабі Єгошуа бен Леві був єретик, що відійшов від юдаїзму і глузував над правовірними.
    «Візьму-но півня,- сказав рабі,- прив’яжу до ліжка і, як гребінь побіліє, прокляну негідника».
    Це, власне, був час, коли Господь карає грішників.
    Радів Єгошуа, що знайшов нарешті те, про що неодноразово думав. Радів і... заснув. А як прокинувся, задумавсь: «Видно, неспроста найшов на мене сон, бо негоже праведнику проклинати навіть єретика.
    Пригадались мудрі настанови з «Книги приказок Соломонових»:
    «Хто картає насмішника, той ганьбить себе. Хто безбожникові дорікає, сорому собі набуває. Не дорікай пересмішникові, щоб тебе не зненавидів він» (9:7-8).
    «Гнів нерозумного пізнається відразу, розумний же мовчки ховає зневагу»(12:16).
    «Хто вуста свої свої стереже, той душу свою береже» (13:3).
    «Сильніший од силача, хто не скорий до гніву» (16:32).
    «Не кажи, як зробив він мені, так і я зроблю йому» (24:29).
    Ребе вийшов надвір і тільки-но побачив сусіда привітався з ним.



    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -

  30. Уламки смальти із мозаїки життя

    Не може бути чоловік поганим, якщо із птаством розмовляє спозарана.

    Достоту не відомо ще, по кому потомні вивчатимуть нашу епоху:
    по президентах чи по тобі самому?

    Ні, не регочучи на кутні, а з болем в серці можна й гудить,
    бажаючи добра в майбутнім.

    А що як постать Мойсея на домовині папи Юлія другого зробив Мікельанджело на себе схожу? Щоб укотре потвердить: «Ars longa, vita brevis” («Мистецтво довговічне, а життя коротке»).

    Рветься найчастіш до влади, хто собі не в змозі дати ради.

    Літа його схилити не змогли, бо він подовгу задивлявсь на птаство.


    Прокоментувати
    Народний рейтинг -- | Рейтинг "Майстерень" -- | Самооцінка -