Я не плачу, когда люди это видят. Но и почти не смеюсь. Горькое уныние съедает мою душу. Оно похоже на паука, который поедает меня как муху, но сидит он изнутри. И дорога к нему далека и терниста, и нельзя прямо и честно идти в бой, и враг не столь ненавистен, чтобы бить по нем с тыла. И сидим мы с пауком в непролазном болоте. И вязнем только от идеи пошевелиться. И «смертью пропитан воздух, а с небосклона бесшумным дождем падали звезды». И слова плотным острым частоколом окружают зябкое потрепанное болото, чтобы никто и никогда не увидел и не узнал, и не почувствовал, как горько и беспросветно за частоколом в форме круга. А за частоколом идет густой лес, а потом лес начинает постепенно редеть, пока не заканчивается совсем. И он так тщательно скрывает то, что внутри него, чтобы никто не догадался, о чем молчит пустота. И какую боль разрушений она несет. И напряженная пустота рассеивает туман так, что глухие всплески эмоций не могут оформится в чувство, а обрывки мыслей никак не складываются воедино, и слова вянут еще до того, как я успеваю открыть рот. И нет освобождения, сил и желания пережить все заново и с открытым свободным и пустым сердцем поставить крест и точку. И закрыть и запечатать склеп, чтобы упокой пришел на болото, и стало оно кладбищем. И напряжение сложилось бы в молнию. И пустота оформилась. И боль бы прошла. 10.2009