распадался июль. фитильки мотоциклов сточило о грунт и дымы
примостило на прикус.
огурцы дорожали. кто ждал, как у моря тюрьмы, огурцов, торопился,
рассаливал что-то.
а нам остальным,
нам двоим
только пух грозовой и к нему пар гудронного стикса,
сватовство пергидроли к эмали в царапинах донных...
наконец мы покончили с ванной
и с улицей душной.
наконец нам двоим только чай, горизонтик вагонный
и далекая даль, и немытой забытая кружка.

---

ее лицо мне снилось молодым.
никто еще не диктовал родным
ее цены. ни яблоко, ни дым.
я не была тогда знакома с богом.

потом мой брат украл ее. привез.
ее лицо мне снилось; не спалось.
я вором назвала париса, горсть
пепла бросив утром им на блюдо.

но кто бы мне поверил. кто бы мне
поверил, как она ему во сне.
пророчить проще, даже зря, чем не
опускать при встрече с ними взгляда.

потом осада, голод, тишина
по вечерам. ни праздника, ни сна.
одень ее лицо, моя война,
пускай она хотя бы день не плачет.

вернулся бог. встал за моим плечом.
смотрел, как нас пленил босой торчок,
негромко список кораблей прочел
и прочь пошел. и снова стало тихо.

кому теперь пошутит аполлон
что капает неделя с похорон
как позвоночник мытый топором,
засаленная утварь с верткой полки?