В комнате есть человек.

Некий таинственный субъект, сидящий на стуле с подгнившей правой ножкой.

Что-то удерживает человека именно здесь, в помещении без окон и дверей, без магии приливов, береговых линий и подземных вод, без щекочущего сердце «доброе утро» и сжимающегося в горле хлопком взорвавшегося воздушного шара «спокойной ночи».

В комнате есть человек.

Заурядный вид, стандартные черты, вполне обычный фасон. Существо-На-Конвейер.

Но что-то выбивается из привычного ряда вещей.

Словно белый биток среди великолепного разношерстного дивизиона полосатых и цветных шаров — ничем не замаранный (лишь в поголубевших крапинках бильярдного мелка). Словно глядишь вдаль, где каньоны, прерии и немного диковатый, но уже почти прирученный людьми запад — не замечая ничего. И вдруг некая галлюцинация: глаз напрягается, слезится, покрывается пеленой белого дымка, будто запотевшая автомобильная фара; пытается высмотреть черное пятнышко в этом натюрморте изнемогающей от жары природы (возможно, сбившийся с пути странник?).

Иным словом, есть то качество, та способность, что непременно отвлекает. Так сказать, Эксклюзивный Раздражитель —
Глаза.

Морские, глубиной до маленьких камешков-сосудов, и в то же время — защищенные какой-то непримечательной линзой. Как будто крытый бассейн: не проломив крышу — не угодишь вовнутрь.

Ресницы, обнимающие друг друга с частотой подводных движений. И обтянутые кожаными мешками глазные яблоки (сорт, надо сказать, отменный – натянутая кожура без морщинок, срезанная вовремя веточка, вытянутые, вроде пневматическим пистолетом, семена).
Печальные глаза и рыбьи губы. Они, видимо, пытаясь хоть как-то двигаться сообща (как тандем преступников), то опережали, то отставали поочередно, производя впечатление комичного, схожее с ощущениями от немых кинофильмов двадцатых.

Я погружаюсь в проникающий, словно игла, шепот.
Один, два, три.
Сновидение выпорхнуло из головы, будто птица.
...четыре, пять, шесть...
Это всего-навсего детская игра, считалка.
Если собираешься искать кого-то, закрываешь ладонями глаза и медленно, шаг за шагом подбираешься к цифре «десять». Ищешь Ее в разных уголках ваших собственных придуманных планет. Пока не поздно.

Да что рассказывать, сам знаешь.

Мы часто дурачились у моря в гостях. По вечерам Оно становилось шумным и радушным. Душило в объятьях, словно старых друзей.

Каждый божий день мы поднимались под всплески заново рождающихся волн или их маленьких морских эмбрионов. Каждый чертовски волшебный вечер — засыпали под убаюкивающие хлюпанья сейш, предварительно пожелав приятного времени суток ночным мотылькам, залетавшим сквозь приоткрытую форточку веранды.

Моя память отступила спустя несколько лет: тонкие запястья, вечно увязанные нитками, аккуратный носик, хрусталеподобные губы, готовые разбиться при первом же прикосновении, впитавшись мелкими осколками в очередной поцелуй. Запах волос, что оставался на подушке еще дня два после недолгих расставаний. Слова, которые бывают иногда настолько же пьянящими, насколько бьет в голову бутылка настоящего кальвадос. И жесткими, будто проволока.

По субботам окружающий нас картонный городок погружался на дно джазовой импровизации. Обычное дело для ночи. Именно в этот час открывалось большинство лаунж-баров. Жители выбирались из уютных квартир на рандеву с дижестивами и живой музыкой, теплыми людьми и умелыми барменами, бульварными писаками и шлюхами. Ну, а мы устраивали домашнюю вечеринку для соседей. Приглашали и собачников, и кошачьих почитателей, и милую старушку из особняка, располагавшегося рядом с нами. Мы делали то же, что и Они, не выезжая слишком далеко. Курили, выпивали принесенный испанцем Диего шерри, отличавшийся, будто шутки британских комиков, тонким вкусом, смеялись и говорили о проблемах насущных, смотрели трагикомедии мистера Паскалевича и старые венгерские детективы, а после — прощались, молились и засыпали.

В те дни, когда особо писалось, я чувствовал себя полным сил и романтического обаяния Кортасаром. Забавно, что спустя лишь несколько месяцев я походил, скорее, на копию Старика Хэма самых поздних лет: осунувшийся, заплывший от ромового мохито, безрассудно тянущийся к воображаемому винчестеру...

Помню рисунки. Та Женщина прелестно владела карандашом и красками. Ее мать увлекалась живописью, но так и не сотворила за свою недолгую жизнь ничего стоящего, кроме нескольких маринистических этюдов. Да и то – бросила все на половине пути, лишив неоконченные произведения руки Создателя.

Это, должно быть, грусть наивысшей пробы, когда не сам человек, но некие моменты, картины, клочья фраз и прерванных, будто нежеланная беременность, разговоров — все, что остается от твоих воспоминаний.

...семь, восемь, девять...

Каждую ночь мне снится один и тот же сон. Будто бы человек сидит в будто бы помещении. А я — искушенный зритель, наблюдатель, критик и ценитель. Но в один момент — бац! — и крышка фортепиано захлопывается до следующего удобно случая. Наваждение покидает меня. Утренний свет опускает бархатную ширму, и я мысленно прощаюсь с объектом своего сновиденческого вуайеризма.

И так каждую неделю. Дурной рецидив. Сплошной сюр.

…десять…

Все в порядке.

Ноябрь отпраздновал вместе с нами День Мертвецов, а в конце декабря Она ушла. Кто знает, отчего Ей понадобилось бежать. Возможно, что-то не устроило. Резало изнутри все эти два года, отгрызало сердце кусок за куском, а по ночам — просачивалось через открытое окно, расползалось по углам и стонало что есть силы. Безысходность. Безучастие. Без меня.
Самыми стойкими оказались дом; не потерявший былого блеска, но вечноломавшийся форд, родом из семьдесят седьмого. И мои старые знакомые: Коул, Гетц, Дэвис и Квартет Джерри Маллигана на подаренных пластинках. Море теперь походило на банши, да и я реже наведывался погостить. Снял квартирку-студию в центре, обустраивал новое жилище, взялся за курсы французского (бросил через месяц), зачитывался Брэдбери и Ди Примой, убивал в себе демонов, ходил на встречи, но не встречался.

Тот Самый Дом я продал латиноамериканской семейке. Улыбка-до-ушей, счастливая старость, подрастающее поколение смуглокожих. Он сгорел ко всем чертям вместе со своими новенькими хозяевами через полгода. Прошлое было предано горстке седого пепла. В какой-то степени, морское проклятие.

Мне сообщили о Ее смерти каким-то чудеснейшим образом, даже не помню кто.
Июль.

На улице медленно слоились сумерки. Укутанное в светло-бордовые покрывала небо. Распухший от дождя город. Луна стервятником кружила в небе, пытаясь обглодать мои мысли до косточек. Прибрежный туман постепенно раскрывался, будто скомканная этикетка из-под шоколадного батончика. Море покрывалось чернотой, будто инородным газом. Миллионами огоньков переливалось портовое местечко. Догорали костры заката. Я заехал как можно дальше, туда, где совсем не было посторонних, открыл пачку и закурил.
Незнакомец на стуле все же появился. Я вогнал в свое сознание это глуповатое видение и его обитателя, будто занозу в ладонь. Все в том же ключе: аляповатые движения лица, темная и угрюмая комната. Сон (если брать за основу его сценарий) приближался к концу, а значит — вскоре откроются усталые глаза, заведется мотор, и кое-кто уедет отсюда писать очередной репортаж. Неведомо, когда я навещу море и сгоревший приют моих воспоминаний в следующий раз.

Боль. Солнечный свет нарастал, как глухая боль. Поднятый ветром песок бил в щеки пылью. Тихая увертюра водоема. Где я? Изнемогая от беспокойного пробуждения, растер кулаком глаза и, в порыве повернуть ключ зажигания, жутко затрясся в оцепенении...

***

Комната в желтых тонах. Камера-обскура в своем истинном значении. Я, сидящий на стуле, отражаюсь в огромном зеркале напротив. Темный волос, награжденное символическими складками лицо (благодарность недосыпанию и генеалогии), утонувшие в кислоте тоскливых ночей зрачки. Любой теложест — моментальный вывих, пытка, колотье. Будто акупунктурщик вонзил сотни иголок в мой организм. Я зову на помощь, но губы не поддаются, голос не звучит, связок словно не существовало и вовсе. Предательски подлый анабиоз. Никуда не сбежать. Прекрасное сновидение.

Свет медленно гаснет.

В кромешной темноте, вязкой, похожей на патоку, я слышу монотонные механические щелчки. Приближаются чьи-то осторожные шаги. Странное чувство, когда не понимаешь, где ты: за чертой реальности или нет, не переступил еще. Или вообще — в другом измерении.
Минута привнесла тягучее смоляное молчание. Сквозь натянутую и сжимающую тело, подобно мелкоразмерной одежде, темноту блуждали охапки шепота:

Один, два, три.
Все в порядке.
Я нашла тебя.

Включается свет. В комнате нет человека.