Она, глядя в зеркало, вскользь подмахнет договор
С самою собой
О себя_же_неразглашении.
Спрячет
За девять замков в рундуке до каких-то там пор.
И медные трубы сыграют бравурно отбой
Бесплодной надежды и экстренное погружение.
Значит,

Уже пора…

И, веки задраив, уходит в глубины_себя,
Ложится на дно,
Пеленгует неслышимо-странное…
Рыбы
В аврале губами за рынду-булинь* теребя,
Бьют склянки в осколки, и колокол вторит одно:
Зверь полуприрученный – в сто раз опасней, чем раненный…
Вы бы

В любых морях,

Огни погасив, разошлись с ней вслепую. Но крест
Все той же рукой
Так глумливо поставлен на таинствах…
Стон лишь
Не в рифму качает в рисованной люльке зюйд-вест!
Елей в темных водах разлив, все шторма успокой,
Но омут наркозный, что мертвою зыбью останется,
Вспомнишь:

По трубам больничным гудело прощальное «оммм…»
Вослед - в тлен и смерть - воплотившемуся едва…
Балласт жуткой памяти слив в мелководье чужом,
Бетонно_спасательным кругом ей бросишь: лучше уж будь жива
Со лживейшим упованием в сердце, чем с ножом
Свершившегося предательства.

Иллюстрация - И. Босх, "Адская река"
("веселая" картина - как раз под стать стиху)

* рында-булинь - грубо говоря, кусок веревки, привязанный к языку колокола на морском судне. За него дергают, отбивая склянки