…Дорога казалась бесконечной; справа и слева от шоссе уже вторую сотню километров тянулись одинаковые поля, похожие на рассыпанные костяшки домино: белый фон – снег, черные точки – земля. Черное – белое, черное – белое – и так до близкого горизонта, обозначенного мохнатой лесополосой. Над лесополосой начиналось низкое, словно прижатое к рябеющим полям белесое небо. Небо протягивалось невысоко над головой и скоро вновь упиралось в черно-белую землю по другую сторону шоссе. Март неспешно бродил по полям, там и сям оставляя на снегу темные следы проталин.

Отец молча вел машину; мама, устроившись рядом с ним, тоже молчала. Димка прилип лбом к запотевшему окну еще в самом начале путешествия, да так и сидел всю дорогу. Черно-белая безмолвная картина уже давно не сообщала ничего нового, но и не отпускала; транс, гипноз, сон наяву – нечто удерживало Димку в оцепенении и не давало ни оторвать глаз от однообразных видов за окном, ни уснуть. И он сидел, не в силах переменить позу или хотя бы закрыть глаза. Черное – белое, черное – белое…

Наконец, местность изменилась; плоская черно-белая равнина закончилась, показались глубокие балки, в которых лежал глубокий снег, еще не тронутый весной. Отец разгонял машину на долгом пологом спуске, и на вершину гребня, который отделял одну балку от другой, ее выносила инерция. За гребнем снова начинался пологий спуск, на дне балки пассажиров мягко прижимало к сидениям, мелькали замерзшие ставки и склонившиеся к ним вербы, и опять тянулся подъем на следующий гребень. Вверх – вниз, вверх – вниз – и так десятки километров до самой таблички с названием города, куда и вела эта бесконечная дорога.

А в городе Димка был выведен из транса самым непредсказуемым и фантастическим образом. Как только они въехали на бабушкин двор и выбрались из поседевшей от соленой грязи машины, в ноги Димке бросился нескладный щенок. Бабушка, которая поспешала за ним следом, сказала Димке, который уже вовсю обнимался со щенком:
- Это сыночек нашей Ванды! Теперь он твой.

Счастье было полным и безоговорочным, как капитуляция, которую пришлось совершить маме под напором Димкиных уговоров и щенячьих ласк. Он уже много раз начинал разговор о том, что неплохо бы завести собаку, но разговоры эти ни к чему не вели – нет, и все тут. И вот теперь, когда собака завелась сама собой и прежде всяких разговоров о ней, все сложилось. Собака! – почти каждый ребенок понимает, зачем она нужна и почему крайне необходима для счастья, и почти всякий взрослый знает, что без собаки можно прекрасно обойтись.

Дик – так Димка назвал веселое нескладное существо песочного цвета – был помесью овчарки Ванды и безвестного представителя породы догов. Димка любил Ванду, но относился к ней с опаской. Однажды, когда он сидел на краю стола с бутербродом в руке и соображал, как бы поделиться им с собакой, она привстала на задние лапы, разинула пасть, и вся Димкина голова на мгновение оказалась у Ванды в пасти, как оказывается голова циркового укротителя в пасти льва. Бутерброд выпал из руки вопящего Димки и был еще на лету проглочен овчаркой, которая немедленно скрылась в будке. А Дик не представлял никакой опасности ни для кого, кроме самого себя и хрупких предметов вокруг: его массивные лапы заплетались, он то и дело потешно падал, опрокидывая табуретки и стулья, а своевольный хвост смахивал на пол все, до чего дотягивался. Перемещения Дика сопровождались лаем, стуком, звоном и дребезгом; все, что щенок предпринимал, было выражением неуемной, чистой радости, лишенной всякой злобы, агрессии или сдержанности. Расстаться с ним было положительно невозможно – и так он оказался в родном Димкином городе и в родной Димкиной квартире.

Щенок рос быстро, и скоро масштабы разрушений и убытков, которые причиняли его веселый нрав и неуклюжее тело, превзошли мамино терпение. Как только начались летние каникулы, Дика вместе с Димкой отправили в село. Вот где было им разгуляться! – огород, сад, солончак, пляж, Лиман, скели, поля и виноградники до самого горизонта – все было к услугам юных существ, отпущенных на летнюю сельскую свободу. И они с утра до вечера наслаждались этой невинной свободой, не ограниченной ничем, кроме самых простых и естественных потребностей в пище и отдыхе.

Между тем Дик превратился в животное устрашающих размеров и вида; высоченные лапы и массивное туловище венчала голова чуть меньше лошадиной. Кто не знал, что собака эта была ласковой и игривой, как котенок, не рисковал приблизиться к калитке: ведь этого рослого и веселого увальня не держали на цепи. Впрочем, во дворе была и цепь, а на цепи еще прошлым летом был пес; но эта цепь только из уважения к традиции удерживала собаку, которой давно уже не приходило в голову хотя бы взглянуть на того, кто вошел во двор. Тузик был существом древним; в дни его сторожевой молодости сельские воры, которые промышляли кражами кур и гусей, несколько раз вешали его, чтобы не мешал им «работать», и Тузик совсем потерял голос. Потом всех воров переловили и пересадили; видно, в местах лишения свободы они сменили квалификацию или исправились, потому что красть домашнюю птицу в селе с тех пор прекратили навсегда; а Тузик так и остался цепным дворовым псом. Почтенный ветеран проводил лето в дреме, устроившись в прохладной яме среди мальв под старой абрикосой, а на зиму впадал в спячку в зеленой массивной будке. Однако до последних дней жизни Тузика, которые загадочным образом совпали с последними днями жизни Димкиного прадеда, слово «чужой», произнесенное кратко и тревожно, заставляло Тузика проснуться и оглядеть двор из-под нахмуренных бровей. Для Дика же слово «чужой» не значило ровным счетом ничего – для него все вокруг были своими, родными и любимыми.

Но, в конце концов, именно безграничная свобода, которой так не доставало Димке и Дику в городской квартире, сыграла свою роль в этой истории. Время от времени дедушка и бабушка, а иногда и прочие наезжавшие из города взрослые, поглядев на забавы неразлучных приятелей, с сомнением пожимали плечами и произносили одну и ту же фразу: «Такой собаке нужно воспитание». Димка о воспитании собак ничего не знал, да и узнать не пытался; тогда он еще не предполагал, какую ответственность налагает на человека владение псом. И пес этот, достигнув размеров пони, все еще оставался беззаботным щенком. Взрослые же, занятые бесконечными хозяйственными делами, тоже ничего не предпринимали или, наоборот, по молчаливому согласию бездействовали, предоставив всему идти своим чередом к неминуемой развязке.

И развязка наступила. Пришла осень, и Димке следовало возвращаться в город. Сельские дела полностью сворачивались на зиму – ведь после смерти прадеда в их сельском доме зимой больше никто не жил. Мама решительно и коротко сказала «нет» на все Димкины вопросы о Дике, а щенячьи ласки огромной собаки пресекла одним решительным и коротким движением руки, от которого пес немедленно умчался за «погрибнык». За «погрибныком» он прятался еще несколько минут, прежде чем забыл о собравшихся над его головой тучах и весело прогалопировал по огороду, спугивая скворцов и возмущая кур. Нет, не знал он ничего и знать не хотел об этих тучах, а Димка уже знал и, наблюдая за собакой, размазывал слезы по грязным щекам и проклинал все на свете, который так страшно устроен.

Дика – «временно, на зиму» – отдавали соседке, Семеновне, у которой всегда брали молоко, творог и сметану. Бабушка сказала, что Семеновна уже давно собиралась завести собаку, даже цепь и ошейник во дворе заготовила, и потому согласилась подержать Дика у себя. Димка пошел было следом за бабушкой к Семеновне, чтобы попрощаться с псом, но когда увидел, как товарища по играм посадили на цепь, зарыдал в голос и бежал в заросли осоки у Лимана, чтобы там выплакать свое горе и еще что-то невыносимое.

Осень и зима прошли скомкано. Димке не терпелось забрать Дика у Семеновны, и потому он изо всех сил торопил время, а оно из-за этого ползло медленнее обычного, а все радости и развлечения городской жизни и учебного года промелькнули незаметно. Наконец, пришла весна, объявили каникулы, и Димка, исполненный предвкушения встречи с собакой, отправился в село. Вот тут стало по-настоящему невыносимо; Димка рвался к другу, но бабушка велела подождать, пока она подготовит посуду, чтобы Димка заодно и молока купил у Семеновны.

Бабушка, казалось, нарочито неспешно искала синий эмалированный бидончик, который за зиму запропастился куда-то без следа, а потом, когда нашла, долго и тщательно его мыла и ополаскивала. После она искала, отсчитывала и несколько раз пересчитывала деньги. Прежде чем отдать Димке бидончик, бабушка заставила его переобуться в резиновые сапоги, ведь кроссовки совсем не годились для прогулок по весеннему селу; сапоги тоже пришлось долго разыскивать в дровяном сарае. Наконец, Димка сунул ноги в ледяные сапожищи и, оскальзываясь и размахивая звякающим бидончиком, заспешил по раскисшей глинистой дороге к соседке.

Вот и знакомый зеленый забор; над ним виднеется крытый мшистым шифером сарай, где Семеновна держит корову. А вот и лай собачий послышался, и у Димки все дрогнуло внутри. Он и узнал голос Дика, и не узнал; исчезла в нем вся звенящая щенячья радость, осталась одна только глухая сторожевая сердитость, полная и безоговорочная, как капитуляция.

Димка подошел к калитке и осторожно заглянул во двор. Посреди двора с настороженным видом стоял Дик, потягивая воздух черным подвижным носом; с зеленого брезентового ремня на его шее свисала массивная цепь. Дик смотрел на Димку, и в его карих глазах не было никакого узнавания – ни радостного, ни тоскливого. «Чужой» - вот так пес видел сейчас Димку; Димка это прекрасно понял и отвел глаза.

Дик коротко гавкнул. Звякнула цепь, в окошке шевельнулась занавеска, и промелькнуло чье-то лицо. Димка, словно забыв о своем поручении, поспешно отвернулся и побрел домой, с трудом выдирая сапоги из чавкающей рыжей грязи и балансируя зеленым бидончиком…

За молоком к Семеновне Димку тем летом больше не посылали.

2016

Рассказ из сборника "Димкины хроники", ч.1 "Старые времена"