А.Н.Кривомазов, к.ф.-м.н., ген. директор ООО «ИНТЕРСОЦИОИНФОРМ»

1988-1996 (8 лет)

18 мая 1988 г. на открытии Первой книжной ярмарки в Турине Бродский произнес речь «Как читать книгу», легшую в основу одноименного эссе.

В сентябре 1988 г. в Нью-Йорке произошла первая после большого перерыва встреча Бродского с другом его юности и поэтическим учителем Евгением Рейном («Вообще у этого человека я научился массе вещей. Он научил меня почти всему, что я знал, по крайней мере, на начальном этапе. Думаю, что он оказал исключительное влияние на все, что я сочинял в то время. Это был вообще единственный человек на земле, с чьим мнением я более или менее считался и считаюсь по сей день. Если у меня был когда-нибудь мэтр, то таким мэтром был он». И.Бродский). «Мы укрывались от ньюйоркского зноя в крошечном садике, примыкавшем к полуподвальной двухкомнатной квартирке Бродского на Мортон-стрит в Гринвич-Вилледж. Это было наше первое свидание после отъезда Иосифа в эмиграцию в 1972 году» (Е.Рейн).

В декабре 1988 г. перед выпускниками Мичиганского университета в Анн-Арборе Бродский произнес знаменитую «Речь на стадионе» с пожеланием молодым точности в языке, любви к родителям, скромности, отсуствия жалоб, игнорирования неприятелей и др.

В июле 1989 г. перед выпускниками Дартмутского колледжа произнес речь «Похвала скуке», вошедшую в книгу избранных эссе «О скорби и разуме» (1995).

В 1990 г. Бродский осуществил капитальный ремонт «не своей» квартиры на Мортон-стрит, обошедшийся ему в несколько десятков тысяч долларов. В квартире и прилегающем садике на Мортон-стрит 24 мая 1990 г. с размахом встречали 50-летие поэта. Присутствовали Дерек-Уолкотт, Марк Стрэнд, Сюзан Зонтаг, Роджер Страус, Л.Лосев, А.Сумеркин и другие.

11 октября 1990 г. прочел в Британской Академии первую ежегодную лекцию «Times Literary Supplement», легшую в основу опубликованного эссе «Altra Ego». В 1991 г. в университете Лейдена прочел Хёйзинговскую лекцию «Профиль Клио». В этом же году написал эссе «Коллекционный экземпляр».

После получения Нобелевской премии Бродский чрезвычайно много времени и сил посвятил трудоустройству и просто устройству в Америке многочисленных иммигрантов из России - писателей, ученых, знакомых, знакомых знакомых и т.д. и т.п. Писание рекомендательных писем, телефонные звонки, визиты к нужным людям... Он, как локомотив, ввел в новое культурное, экономическое и социальное пространство большой массив людей, но, к сожалению, далеко не все из них оказались достойны его усилий и хлопот, далеко не все оказались даже элементарно благодарны...

В Париже в 1991 г. Иосиф Бродский познакомился с итальянской аристократкой Марией Соззани (Maria Sozzani-Brodsky; отец - итальянец, мать - русская) и женился на ней. В 1993 г. у супругов родилась дочь Анна Александра Мария («Анна – это в честь Анны Андреевны Ахматовой, Александра – в честь моего отца, Мария – в честь моей матери и в честь моей жены, которую тоже зовут Мария». – И.Бродский), очень похожая (по мнению Л.Штерн) на мать Бродского Марию Моисеевну. Бродский с глубокой нежностью относился к дочери, «Анне, Нюше, которая за первые два с половиной года своей жизни успела доставить столько счастья отцу." (П.Вайль).

В 1991 г. стал профессором литературы в колледже Маунт Холлиок в городке Саут-Хедли, штат Массачусетс (Andrew Mellon Professor of Literature at Mount Holyoke College).

С мая 1991 г. по май 1992 г. назначен Поэтом-Лауреатом Библиотеки Конгресса США, что требовало его почти постоянного присутствия в Вашингтоне. Город Бродскому не понравился, что он отразил в стихотворении «Вид с холма», расшифровав в нем строку с датами ("За два года, прожитых здесь") следующим образом: «это номинально: 91-й и 92-й годы. Лауреатский год – один, но по календарю были два года». 2 октября 1991 г. в Библиотеке Конгресса Бродский прочел лекцию «Нескромное предложение», вошедшую в книгу избранных эссе.

Лето 1991 г. провел в Англии, выступая с авторскими вечерами и участвуя в научных конференциях.

9 сентября 1993 г. на Гётеборгской книжной ярмарке Иосиф Бродский и американский поэт Дерек Уолкотт провели беседу «Власть поэзии».

Осень 1993 г. Бродский провел с семьей в Искии (остров в Тирренском море, недалеко от Неаполя).

Ему запомнилась чрезвычайно бурная гроза на острове: «здесь зима носит сфокусированный характер, а не растянутый во времени. Вот такую интенсивность я наблюдал недавно на Искии, где была потрясающая гроза, как итальянцы называют – temporale, и весь остров ежеминутно освещался молниями, как будто кинозвезда вышла и на нее фоторепортеры набросились».

В 1994 г. написал эссе «Дань Марку Аврелию» и «О скорби и разуме», второе дало заглавие сборнику его английских эссе (1995). В 1994 г., в Швеции, познакомился с Г.В.Старовойтовой. «Они очень друг другу понравились. Он вполне оценил ее эрудицию и логический ум» (Л.Штерн). Осенью 1994 г. прочел студентам колледжа Маунт-Холиок в рамках курса «Темы современной лирической поэзии» лекцию «С любовью к неодушевленному. Четыре стихотворения Томаса Гарди».

Его максимальная концентрация на внутренней творческой жизни иногда производила странное впечатление на собеседников. «Когда мы встретились полтора года назад в Торонто, он выглядел так, как выглядят люди, которых мало что связывает с этим миром, по крайней мере, с его материальной стороной. И не только потому, что поэтическая функция Бродского была во многом завершена. А потому, что он смотрелся настолько чуждым действительности, как существо из каких-то иных сфер, иных измерений, побывавшее на Земле с тем, чтобы озарить нас вспышкой подлинного, неподдельного гения. И уйти, выполнив свою миссию.» (А.Тюрин).

Друзья видели иное: его скромность, ироничность, то, что поэт был всегда "нацеленным на "нисходящую метафору", как он выражался" (П.Вайль).

О своем творчестве отзывался с неизменной пренебрежительной иронией – "стишки". "Снижением своего образа Бродский как бы уравнивал высоту, на которую взмывали его стихи Я не встречал в жизни человека такой щедрости, тонкости, заботливой внимательности. Не говоря о том, что беседа с Бродским — даже простая болтовня, хоть бы и о футболе, обмен каламбурами или анекдотами — всегда была наслаждением. Совместный поход в китайский ресторан в Нью-Йорке или на базар в Лукке превращался в праздник. Он знал любовь, дружбу, семейное счастье. Знал множество житейских радостей: с удовольствием водил машину, ценил вино, разбирался в еде, не пропустил ни одного кафе в Гринвич-Виллидже, восхищался Мэрилин Монро и Хэмфри Богартом, слушал своих излюбленных Перселла и Гайдна, смотрел первенство мира по футболу, и летом 94-го мы подробно обсуждали каждый игровой день» (П.Вайль).

В мае 1995 г., к пятидесятипятилетию поэта, в Санкт-Петербурге журнал «Звезда» организовал и провел международную научную конференцию, посвященную творчеству Иосифа Бродского.

Для участников конференции был проведен заключительный концерт в Аничковом дворце.

Тогда же был подписан указ А.Собчака о присвоении Иосифу Бродскому звания почетного гражданина Санкт-Петербурга.

Бродского тронули посвященные ему стихи Татьяны Вельтской «На возможный приезд Бродского», опубликованные в газете «Невское время»:

Не приходи сюда. Нас нет, Орфей.

Не вызвать нас, подобно Эвридике.

Мы – только тени от строки твоей.

Снег падает и лица наши дики.



Перед тобой виновная земля

Тебя не ждет и тяготится нами,

Поскольку тени в вытертых пальто

Ни встречи не достойны, ни разлуки.

И только тем знакомы небу, что,

Не удержав тебя, разжали руки...

В марте 1995 г. Бродский встретился с Анатолием Собчаком в отеле «Уолдорф Астории» в Нью-Йорке. Собчак настойчиво приглашал Бродского в Петербург и, видимо, нашел такие весомые аргументы, что Бродский согласился приехать... Однако уже 8 апреля 1995 г. он послал Собчаку письмо с отказом:

«...С сожалением ставлю Вас в известность, что мои летние планы сильно переменились и что, судя по всему, навестить родной город мне на этот раз не удастся. Простите за причиненное беспокойство и хлопоты; надеюсь, впрочем, что они незначительны.

Помимо чисто конкретных обстоятельств, мешающих осуществлению поездки в предполагавшееся время, меня от нее удерживает и ряд чисто субъективных соображений. В частности, меня коробит от перспективы оказаться объектом позитивных переживаний в массовом масштабе, подобные вещи тяжелы и в индивидуальном.

Не поймите меня неверно: я чрезвычайно признателен Вам за проявленную инициативу. Признательность эта искренняя и относящаяся лично к Вам; именно она и заставила меня принять Ваше приглашение. Но боюсь, что для осуществления этого предприятия требуются внутренние и чисто физические ресурсы, которыми я в данный момент не располагаю.

Бог даст, я появлюсь в родном городе; видимо, это неизбежно. Думаю, что лучше всего сделать это в частном порядке, не производя слишком большого шума. Можете не сомневаться, что узнаете о случившемся одним из первых: я поставлю Вас в известность, возникнув на Вашем пороге».

9 апреля 1995 г. Бродский провел последний авторский вечер для русских эмигрантов в Морз Аудиториуме Бостонского университета.

Побывавшая в 1995 г. на одном из таких чтений Бродского в Нью-Йорке поэтесса Татьяна Бек вспоминала: «Меня поразило его несовпадение с залом. Ответы на вопросы зрителей были трагичны, а люди невпопад смеялись... Несколько раз он даже сказал: «По-моему, я не говорю ничего смешного». Но были и хорошие, настоящие вопросы, например, не губителен ли для поэта разрыв с языковой средой. На это он ответил, что именно в эмиграции он остался тет-а-тет с языком... В Вене, в первый день эмиграции, его охватила паника, когда он не смог найти рифму к какому-то слову, но на второй день рифма нашлась, барьер был преодолен. Еще он упомянул о том, что преподавание - это редкая возможность говорить на темы, которые его волнуют. Очевидно, ему не хватало все же русской литературной среды, общения. На вопрос, почему он не хочет вернуться на родину и тем самым повторить судьбу Цветаевой и Солженицына, он ответил, что не хотел бы повторить судьбу Цветаевой, а Солженицын ему не так близок, чтобы мечтать повторить его судьбу. И что его жизнь - это его жизнь, а не жизнь литературных традиций».

М.Бродская отмечает: «...незадолго до смерти Иосиф увлекся идеей основать в Риме Русскую академию по образцу академий других стран. По его замыслу такая академия дала бы русским писателям, художникам и ученым возможность проводить какое-то время в Риме и заниматься там творчеством и исследовательской работой. В 1981 году он сам прожил несколько месяцев в Американской академии в Риме, и это время оказалось для него очень плодотворным. Перед смертью Иосиф проделал большую часть работы по составлению жюри и отбору консультантов, разработал интеллектуальную основу для Академии, но практических шагов сделать не успел. Этот проект мне очень дорог...»

Еще одна важная деталь - Иосиф Бродский был против публикации сводного тома своих интервью. И вот почему: «Иосиф был против такой книги. И перед смертью он написал письмо профессору Полухиной, в котором просил ее этого не делать. Мы не знаем, почему он был против этого конкретного проекта - тогда он ничего нам об этом не говорил. Но я твердо знаю, что интервью как форма печатного выражения его очень раздражали. Прежде всего потому, что человек, у которого берут интервью, обычно не имеет возможности контролировать перевод и конечный текст, нередко редактируемый журналистами, и в результате часто его слова существенно искажаются» (М.Бродская).

Иосиф Бродский умер в возрасте 55 лет, 28 января 1996 г.

Известие об этой смерти немедленно облетело весь мир. Русский устный телеграф уверял – «в ванной от разрыва сердца», в доступных американских некрологах с равнодушной и холодной краткостью констатируется – «во сне». Это был последний инфаркт...

Уже отмечены совпадения: 28 января скончались Петр Великий и Достоевский, 29 января — Пушкин.

Он шел умирать. И не в уличный гул

он, дверь отворивши руками, шагнул,

но в глухонемые владения смерти.

Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук...

Своей жизнью и своим литературным трудом Иосиф Бродский проотрицал многие ходячие истины, политические, философские и художнические заблуждения своего времени. Огромную печаль, пронзительную горечь испытывают по отношению к нему российские читатели, понимающие всю несправедливость и тяжесть официозного гнета в Советской России по отношению к ярчайшей поэтической звезде того времени, понимающие бескрайние масштабы своего читательского долга перед величием и неповторимостью поэтического гения и подвига Иосифа Бродского.

Рано осознавший свой поэтический дар и призвание, а также свое высокое значение и предназначение в обществе, он проявил несгибаемую твердость в отстаивании своего права на свободу выражения, с честью вынеся хулу, наказания, притеснение тоталитарного общества.

Будучи вышвырнут за границу, лишенный встреч с родными и друзьями, вычеркнутый из литературного процесса на Родине, поэт написал выдающиеся стихотворения и поэмы на русском языке, а также полные глубокой мысли и непреходящей художественной ценности эссе на английском.

Нобелевская премия показала высокую прижизненную оценку мировой общественностью творчества Иосифа Бродского, сломав остатки идеологических запретов и открыв возможность широкой публикации его сочинений в России.

«Эстетика Бродского оказывается не столько математической суммой модерна, постмодерна и традиционализма, сколько интегрированием всех этих художественных систем, извлечением общего для них всех художественного и философского корня. Этот интеграл или «корень», с одной стороны, обнаружил глубинную близость с эстетикой барокко; а с другой, доказал свою жизнеспособность тем, насколько органично он принял «привитые» Бродским ростки античности, метафизической традиции, англоязычной поэзии ХХ века (Элиот, Оден, Фрост), почти футуристической языковой свободы, обэриутского абсурдизма и многого другого. Бродского принято считать завершителем ХХ века, однако проделанный им эстетический эксперимент создал живую и плодотворную почву, образующую общую основу для нового разнообразия литературы в следующем веке»[16].



[16] Н.Л.Лейдерман, М.Н.Липовецкий. Поэзия Иосифа Бродского. - В кн.: Современная русская литература. Кн. 3. В конце века (1986-1990-е гг.). М.: УРСС, 2001. - С. 150.