Как-то узнав, что я пишу стихи, моя учительница, Дина Верт, попросила что-то прочитать. За обеденным столом сидели хозяйка, профессор математики из Санкт-Петербурга и я.
– Но стихи-то на украинском языке.
– Ничего. Что не поймем, объясните.
Я остановился на стихотворении, где превалировала хорошо знакомая моим слушателям музыкальная тема – “Концерт для фортепиано с оркестром” Грига.
– Не знаю, как вам, профессор, а мне все понятно. Может потому, что родом я из Крыма. А вот что хотелось бы изменить, так это Швейцера на Перельмана...
Признаюсь, тогда я еще не знал, кто такой Перельман, и хотел спросить. Но меня упредил профессор.
– Профессор, вы шутите. Ну, кто же не знает, что Перельман – знаменитейший скрипач. Если нет денег, чтобы пойти на его концерт, стоит продать последние брюки...
И хоть не понял я, почему пианиста в произведении Грига нужно менять на скрипача, а тем более как можно идти на концерт без брюк, но с той поры при первой же возможности старался не упустить случая, чтобы послушать этого и в самом деле выдающегося исполнителя.
И вот однажды моя супруга Арина, меломан еще с юности, сообщает, что в Иерусалим приезжает Филармонический оркестр, а дирижировать на сей раз будет не легендарный Зубин Мета, а...Ицхак Перельман.
– Дирижировать? – переспросил я, еще не доверяя услышанному.
– Играть и дирижировать.
Чтобы понятней стало мое удивление, скажу тем, кто слушал игру Перельмана только по радио или по кассетам, что скрипач, в детстве переболев полиомиелитом, не может стоять на ногах и передвигается с помощью костылей. А сидящего дирижера мне до сих пор не приходилось видеть. Наверное, не только я один ожидал не то что чуда, но по крайней мере чего-то необычного, потому что в огромнейшем зале воцарилась какая-то не ведомая мне ранее, сказать бы, выжидательная тишина. Все смотрели в правый угол сцены, откуда вот-вот должен был появиться неведомый доселе дирижер.
И вдруг двухтысячная аудитория во главе с оркестром взорвалась аплодисментами, когда, медленно переставляя костыли, в проеме сцены появился Ицхак Перельман. Несколько минут дирижер добирался до своего места, и все это время публика стоя приветствовала его. А потом, солируя и дирижируя в первом отделении, выдающийся музыкант вел за собой прославленный оркестр в своей интерпретации Моцарта. Это были отрывки из 261 и 373 концертов, а также Двадцать пятая симфония. Во втором отделении Перельман только дирижировал. Это была Девятая симфония Франца Шуберта. Не берусь судить, привнес ли он что-то новое в известное произведение, но после Allegro vivace зал снова стоя аплодировал дирижеру и оркестру. А когда Перельман скрылся за кулисами, я, признаюсь, только и желал, чтобы аплодисменты смолкли. Но публика, точно не видя, каких усилий стоит ему выход на “бис”, неистово требовала Маэстро на сцену. И снова переставляются один за другим костыли, пока он добирается до края сцены, чтобы поклониться аудитории. Могучий лоб его испещрен капельками пота, а в глазах – радость и усталость...
...На этом можно было бы и поставить точку, если бы не одно обстоятельство.
Еще на подходе к Зданию Конгрессов, где обычно выступает Филармонический оркестр, я услышал звуки скрипок. Трио исполняло что-то из классики. На асфальте лежали раскрытые футляры. В большинстве своем входящие в помещение не обращали внимания на музыкантов. То ли потому, что уже настроились на Перельмана, то ли еще и потому, что нужно было выстоять приличную очередь у входа для проверки службы безопасности. И тогда эта неурочная музыка произвела на меня какое-то удручающее впечатление. Но когда, уже на выходе, еще как бы находясь в другом мире, мире настоящего искусства, я вновь услышал тех же музыкантов, увидел те же раскрытые футляры с мерцающими монетами, мне вдруг стало безумно тоскливо.
“Что это? – думал я. – Вызов Перельману? Или же спекуляция на чувствах сердобольных меломанов? Дескать, смотрите – и мы бы, повернись судьба по-другому, могли бы сейчас выступать внутри, а не снаружи этого великолепного здания. Так что, дорогие дамы и господа, гоните ваши денежки и слушайте на здоровье вашего Перельмана”.
Не знаю, прав ли я был тогда, когда в первую же минуту пришла на память пословица: ”Куда конь с копытом, туда и рак с клешней”? Но, если даже и неправ, то все равно не могу назвать поступок этой троицы скрипачей моральным. Если уж вы не можете или же, скажем, нет у вас возможности зарабатывать на сцене, то просто непорядочно устраивать, пусть даже неумышленное, соревнование со своим коллегой. Разбивать чувства, которые он с таким вдохновением создавал. Иерусалим большой, и можно было бы найти место, где ваше исполнение вызвало бы наверняка интерес. А может быть, и принесло бы намного больше пожертвований от впервые услышавших классику.