Эндоскопия определила две язвы желудка, общая эрозия.
Подохну.
Западло.
Весна издевательски красиво выгибала спину за окном палаты в военном госпитале.
Полный аут. Эх...
Смугленькая санитарка Таня, немножко гаркавля:
— Больной, на анализы.
Здание напоминало крепость, возможно когда-то, здесь рубились древние, голодали в осадах, лелеяли доблесть и страх.
Пожилая еврейка Раиса Борисовна (РБ – кличка, образовавшаяся, никто уже не помнит когда) усадила кепа на стул и заставила глотать резиновую кишку.

Первую язву Акот заполучил, воюя в грелании.
Противник регулярных войск — нищие.
За свою жизнь, противник противника — нищие, предлагали золото в слитках, монеты, украшения, но их все равно убивали.
Схватки с противником выглядели беспросветно однообразно.
Группа нищих (чаще всего они сражались группами) приходила на позицию. Они раскладывали золото у своих ног, устраивались удобно — сидя, ожидая прихода солдат.
Золотом было услано все поле. Ценилась сталь. Стали, не было.
Нищие любили свою страну, благоухающую скалами, верхушки которых были облиты сметаной снегов.
Но, их было слишком много. Было слишком много. Слишком много.
Вечером солдаты разбрелись на ночлег в дома нищих. Нищие накрывали столы. Готовили ужин. Ужинали вместе.
Иногда их беседы с солдатами, под кофе, переваливали за полночь, а то и длились всю ночь. Солдаты молча слушали, молчанием дополняя речь нищих.
Беседуя с нищим старцем, кеп с удивлением констатировал следующее, пожилой дед просит его:
— Убей, завтра.
Но золота обязательного для подношения у нищего старца увы, нет. Было над чем задуматься. Устава гласящего, что солдат обязан ..., как такового не существовало.


Старик до утра рассказывал были грелании. Акот прищурив глаза, то ли слушал, то ли дремал.
Утром на позиции старик принял долгожданную смерть.
Акот отгреб (по саме ось), но ни о чем не пожалел.
Он любил в выходные от сражений дни посещать сады нищих.
Селение утопало в садах.
На траве паслись каменные животные от маленькой мышки до динозавра. Все животные были обращены мордами в одну сторону.
Ни один компас в грелании не указывал стороны света. В небе над страной светилась огромная лампочка. Да и небо не было небом. Белые плиты в мелких равноудаленных отверстиях, такие плиты применяют в комнатах звукозаписи в глубоком прошлом. Через эти отверстия иногда шел дождь.
Сегодня выходной.
Акот уселся подле изящной лани, легенду о которой слышал множество раз.
Однажды наступит утро и все нищие выйдут на позицию. Включится лампочка.
И с лево на право проскачет великолепная серебряная лань. Звон копыт скажет Всем — война окончена.

Кеп чувствовал нелады. В животе бродил кот. Он терся о стенки живота и мурлыкал. Щи.
Завтракали солдаты только на позициях.
В селении ближе к кладбищу располагалась церковь. Стены здания были прозрачными, скорее всего из хрусталя. Молится, приходили в воскресенье и солдаты, и нищие, но только мужчины. В самой церкви не было ровным счетом ничего кроме скамеек из того же хрусталя.
Молились молча, ближе к концу молитвы стены становились розовыми и никогда красными. В ночь с воскресенья на понедельник, здание продолжало светиться почти до утра, напоминая солнце.

— Вот и все а Вы боялись.
Раиса Борисовна поправила огромные очки.
— Помогите мне.
Акот покорно перемыл все пробирки с желудочным соком, резиновые шлангочки, вымыл пол.
За это ему вручили медаль — РБ отпросила его у начальства на выход в город, за пределы госпиталя – крепости.

Город.
Весна уже не выгибала спину, а таращилась на Акота. Раиса Борисовна спускались по крутой горке, вслед шел кеп с легенькой сумкой, старомодной, но незатасканной.
На лестничной площадке.
— У меня живет слепая старшая сестра. Когда войдем в квартиру, она захочет ощупать тебя. Понимаешь?
Акот кивнул.
— Не бойся.
Странно когда тебя по лицу трогают пальцы слепой бабушки. Такое впечатление, что на лице шевелятся лоскутки жесткой ткани.

Второй подвиг это уборка в квартире.
Для здорового мужика плевое дело.
Под честное слово, врач госпиталя Раиса Борисовна отпустила воина сразу же после уборки.
Кайф то какой! По гражданке одетый кеп плавал в океане Города. Ох этот город! Он Город.

О жизни. Жизнь удивительная под настроение.
О смерти.
После диагноза — язва желудка, подавленный кеп, побрел в указанный врачом корпус и до вечера провалялся на койке. Палата постепенно заполнялась воинами пришедшими с трудотерапии, самоволок, отдыха в парке. Разговоры разговоры, короче треп.
Стемнело.
— Какой год службы воин?
— Фазан.
— Подтягивайся к нам.
В углу комнаты при свете ночника на койке сидело три парня. Стояло две бутылки портвейна ну как без конфет? И конфеты.
— Давай.
Кепу протянули стакан вина. Виновато улыбаясь, Акот:
— У меня язва.
Ржачка была долгая.
— А у нас что?
Смерть отступила.

Жены нищих выглядели абсолютно одинаковыми (не однообразными!). Они не ходили с мужьями на расстрел, а просто исчезали вместе с убитыми. Приходишь в дом, а там никого.
Детей в селении не было. О любви и ее производных знал только Акот, да и то он многое позабыл, как и день, время в который, которое он сюда прибыл.
До смерти старика солдат часто наблюдал, как женщина накрывает стол. Долго стоит у зеркала после ужина.
Одежда женщин селения напоминала скафандр облегающий тело абсолютно белого цвета. Чтобы покончить с описанием этих удивительных созданий, скажу просто, они напоминали лебедей, у которых две шеи — ноги.
Акот убив старика не бросил одинокий дом. Жрать, готовить, он любил, продукты покупал в лавке. Лавочник, благо, на расстрел не приходил.
Больше всего кеп любил жаренные на сковороде свиные ребрышки. Побольше специй, водички да жаренной морковки. В желудке опять замурлыкал кот, обжора.

Утром Раиса Борисовна вызвала кепа в кабинет.
— Я договорилась с начмедом, вы будете при кабинете анализов. Согласны?
Как то неловко воин промямлил:
— Да.
Пусть мужики ржут, но обидеть отказом пожилую добрую женщину?
Мужики проржали ровно до — поняв, что халявный спирт, это не цацки пецки, а пецки цацки.
Так день за днем, ночь за ночью. Приколы, залеты, госпитальная любовь и выписка.
Здоров.

Акот утром на позиции был шокирован. Щей не было. Не было и солдат. Ближе к полдню, все население включая лавочника пришли с золотом и уселись в ожидании расстрела.
Никакой серебристой лани не появилось.
Акот загрустил. Спустился в блиндаж. Собрал в рюкзак свои пожитки. И пошел к пристани. Нищие даже не повернули голову, вслед уходящему.

Акот ехал по городу в кузове военного грузовика.
Уже на выезде с города остановились прикупить сигарет, печенья.
Кто-то тронул его за рукав. Старичок протягивал металлическую зажигалку, которую обронил и не заметил Акот.

05-05-2011