Почти всех, кто в это время – начало седьмого – отправляется на работу или подработки, я знаю в лицо.
Вот человек десять румынских рабочих. Все как один курят. Чтобы не попасть в их дымовую завесу, стараюсь подойти к автобусной остановке не прямо, а в обход, со стороны огромной клумбы. Пока подхожу, они, побросав окурки на тротуар, как это заведено у тамошних обитателей, садятся в автобус 19.
Вот пара молодых репатриантов из России. Вместе они начали ездить лишь несколько месяцев тому назад. То ли поженились, то ли просто живут, как повелось сейчас в среде молодежи.
Вот вчера еще иссиня-черная, а сегодня крашеная блондинка-марокканка с длиннющей сигаретой в полусогнутой левой руке. Как только она входит в автобус, тотчас открывает окно, нажимает на головку пульверизатора и струей аэрозоля как бы дезинфицирует свое место. С шумом усевшись и разложив на коленях кремы и пудру, она принимается восстанавливать утраченное за ночь.
Вот давнишний мой знакомый мясник, вышедший только что из сефардской синагоги.
Вот бородатый гигант в черной кипе и с автоматом наперевес. Сейчас он, видимо, на сверхсрочной службе, так как в погонах поблескивает металлический косячок.
Вот кто-то из постоянно меняющихся солдат срочной службы с двумя или тремя нашивками на засученных в любую погоду рукавах.
Вот, кажется, и все.
Кроме уже отправившихся в путь румынских рабочих да упомянутой пары, остальные обычно стоят порознь, изредка посматривая вправо-влево, откуда должны появиться 13-й и 20-й автобусы. Но сегодня, замечаю, традиционная картина почему-то нарушена. Все ожидающие образовали почти что круг. Чтобы это значило? Кому-то стало плохо? Не похоже. Подхожу, как бы дополняя недостающее звено круга, и посредине его замечаю маленького серого котенка, который трясется от холода...
...Я с детства недолюбливаю кошачью породу. Маленьких еще так-сяк терплю, а больших просто не выношу. Не знаю, отчего эта неприязнь. Ничего плохого коты мне не сделали. Ни разу не поцарапали, как то делают даже с любящими их хозяевами.
Казалось бы, собак должен был бы я и в самом деле ненавидеть. В отрочестве, помню, дождливой осенней ночью вышел я справить малую нужду. В темноте поскользнулся, но, помня, что возле ступенек днем стояла огромная бочка с водой, инстинктивно схватился за нее и тут же... услышал страшное рычанье, усиленное раскатами грома.
Должен был бы я ненавидеть и лошадей. Ведь наш детдомовский Васек, казавшийся мне таким покладистым, ни с того ни с сего, когда я решил покататься на нем, как делали малыши, вдруг понесся в сад и чуть не покалечил меня между деревьями. А потом, резко остановясь, так что от неожиданности я рухнул на землю, еще и ударил копытом под дых. Задыхаясь, еле-еле дополз я тогда до жилья. С тех пор к лошадям не подхожу близко и тем более не прикасаюсь.
Но что странно – ни к собакам, ни к лошадям нет у меня неприязни. А вот котов терпеть не могу. Так и кажется, что однажды кто-то из них сзади прыгнет мне на шею и так вопьется в нее когтями, что никакая сила не сможет вырвать их оттуда. Да простят меня котолюбы и котоманы за это откровение, которое одна знакомая назвала просто – ШИЗ. Но что есть, то есть. Это с моей стороны.
А что коты? Будто догадываясь, что я думаю, они сторонились и старались не перебегать мне дорогу. В особенности черные. Почему пишу в прошедшем времени? Да потому, что лет десять тому все круто изменилось и, понятное дело, только усугубило мое неприятие кошачьей породы.
Нельзя не заметить: в Израиле такое засилье бездомных котов, что порой даже кажется, будто ты в Древнем Египте, где те были священными животными. Поскольку в нашей стране больше выбрасывается продуктов, чем поедается, для этих тунеядцев настал уже коммунизм. И если там, в стране моего исхода, украинские коты чувствовали свою второсортность, то израильские – настоящие хозяева жизни. Так, правда, называют здесь всех животных, но только коты знают об этом. Всякий раз, когда выбрасываю кулек с объедками, опасаюсь, что вот-вот появится лоснящаяся рожа кота размером с немецкую овчарку да как грякнет:
– Мерзавец! Не видишь, что трапезничаю с дружками. Чего лезешь, когда тебя не просят! Убирайся прочь!
И швырнет мне промежду глаз мой кулек. Одного из таких вот мордоворотов мне привелось видеть в начале моей карьеры охранника в школе для аутистов. Там коты настолько обнаглели, что перешли уже и красную черту. Полноправно не просто входили в кухню, но казалось, что вот-вот станут кушать не под столом, а за столом. Да еще потребуют все необходимое для этого. Когда такая опасность наконец-то дошла до всех сотрудников, решили устроить котам трансфер. Казалось, что с Божьей помощью операция удалась. Каково же было мое удивление, когда увидел в холле черного котяру, прогуливающегося без всякой опаски быть выдворенным. Схватил швабру и хотел уже прогнать последнего оккупанта, как вдруг появляется директриса и спокойно так говорит:
– Не смей! Это наш друг.
Надо было видеть выражение этого самодовольного мордоворота. А я стоял в недоумении и просто физически ощущал, будто меня этой самой шваброй только что побили...
...Но вернемся к автобусной остановке, где в круге, образованном без пяти минут пассажирами, трясется от холода предутреннего тумана серый комок. Его нежно поглаживают. Котенок согревается от прикосновений множества рук, открывает глазенки-бусинки и мяукает. Все бросаются к сумкам и ищут что-то съестное.
– Ему бы молочка, – замечает кто-то.
Но кто же везет с собой на работу молоко... И тут появляется незнакомый мне ранее юноша, сосущий на ходу шоко. Заглянув в круг, он молча разрывает пакетик и нагибает котенка-несмышленыша.
– Пей, беспризорник! Пей!
С разных сторон почти одновременно появляются 13-й и 20-й автобусы. Погладив напоследок серый комочек, мои знакомые отправляются каждый на свою работу, и всю дорогу только и разговору, что о нем. Как будто он – единственный кот в нашей округе.