Вторник, 1 июня 2010-го года. В этот день не стало великого русского поэта – Андрея Андреевича Вознесенского. Мне кажется, в этот день в Москве шел дождь.

Хоть я и не согласен с тем, что «биография поэта в его языке», я не желаю рассказывать о жизни Андрея Вознесенского, как о череде определенных событий. Стихам не ведома хронология, стихии тем более. Не суть важно, что Андрей Андреевич родился в Москве, стихи писать начал еще в детстве, в 14 лет отправил первые из них самому Борису Пастернаку. А Пастернак, лежа в больнице, подарил юному Андрею собственное фото с надписью на обороте: «Андрюше Вознесенскому в дни моей болезни и его бешеных успехов, радость которых не мешала мне чувствовать мои мучения…», тем самым благословляя его (Андрея) на новые свершения. Не хочется писать о том, что поэтическая, а значит интеллектуальная мощь, Вознесенского была на столько велика, что сам Н. Хрущев пытался ментально втоптать его в землю. Правда, только с высоты своей трибуны и собственного «агропромышленного» взгляда на искусство. И на мир вообще. Не хочу рассказывать , что Вознесенский является автором стихов самой первой советской рок-оперы («Юнона и Авось»), а так же автором стихов песен «Миллион алых роз», «Плачет девочка в автомате» и еще где-то тридцати произведений советских и не только композиторов. Также Андрей Андреевич является кавалером Орденов «За заслуги перед Отечеством» второй и третей степени, Ордена Трудового Красного Знамени, лауреатом Государственной премии СССР. На Парижском фестивале «Триумф» в 1996-м году газета «Нувель Обсерватер» назвала А.А. Вознесенского «самым великим поэтом современности». Я не хочу об этом всем говорить потому, что это не важно. А если и важно, то узнать это все не составляет особого труда.

В той ситуации, когда Человек соприкасается с Поэзией, а Поэзия, в свою очередь, разрешает Человеку к себе прикоснуться, имеет значение только одно - своеобразное «призвание» Человека и степень доверия Поэзии к нему. Поэзия – это специальный, даже специализированный, механизм, к которому прибегает Слово, дабы подчеркнуть свою значимость. Слово, а точнее Язык, является номенклатурно-операционной единицей Культуры. И речь идет о Культуре как таковой. Культура, согласно Д. М. Велланскому, это перечень идеалов, своеобразная инструкция, в которой косвенно проиллюстрирована, так сказать, «правильная» модель мироздания, и хранится эта информация непосредственно в Языке. Т. е. помимо того, что язык является механизмом коммуникации, – это единственный эффективный способ передачи Культуры, как знания, от поколения к поколению, от личности к личности. Жан-Жак Руссо считал Поэзию первопричиной возникновения словесности. Почему бы не предположить, что словесность, а точнее речь, была причиной возникновения Поэзии, как способа дифференциации «существенного» от «несущественного».

Боюсь, что в дальнейшем это повествование будет все больше и больше погружаться в схоластические дебри. Дело в том, что о стихах нельзя говорить иначе в том случае если речь действительно идет о стихах. И уж тем более о тех, кто их пишет:

«Можно и не быть поэтом
Но нельзя терпеть, пойми,
Как кричит полоска света,
Прищемленная дверьми!»

Не думаю, что буду освистан, если в разговоре о великой поэзии, назову три фамилии: Бродский, Вознесенский, Пастернак (Маяковского нет в этом списке умышленно, а не по глупости). Эти три личности образуют некое подобие костяка, на котором зиждется Слово. И дело тут не в регалиях и популярности, а совсем в другом. Если предположение о том, что «Культура – природный механизм» является верным, то Культура, в качестве оного, имеет свою, простите за вульгарность, систему безопасности, которая активируется в случае прямой угрозы. Думаю, интенсивность работы системы прямо пропорционально зависит от очевидности угрозы. Но это всего лишь предположение, еще более схоластическое, чем предыдущие.

Как нам всем известно, Советская Власть помимо тяги к пафосу и торжественности, так же обладала недюжинными амбициями. Одной из главных целей правительства СССР (я бы предпочел называть это «миссией», но только ради наглядности масштабов) было создание «нового общества», а следовательно «нового человека». На сколько «новый человек» должен был отличаться от старого, на столько были их методы радикальными:
«В дни неслыханно болевые
быть без сердца – мечта.
Чемпионы лупили навылет –
ни черта!

Продырявленный, точно решёта,
утешаю ажиотаж:
«Поглазейте в меня, как в решетку,-
так шикарен пейзаж!»
Суть человека состоит в его культуре. И если для нас это не очевидно, то в СССР очень хорошо уяснили эту истину. Хочу сделать небольшую поправку: сейчас речь идет о «русской культуре», но мне не кажется (учитывая отсутствие внятных теорий по поводу возникновения различных языков), что дробление культуры по национальному признаку резонно. В конце концов, китайская культура от русской отличается ровно на столько, на сколько отличаются друг от друга китайский и русский языки. Т.е. исключительно формой. Поэтому говорить мы будем о русской, но иметь в виду – культуру вообще.

Теперь от схоластики мы плавно переходим к мифологии, даже скорее к мифичности. Если проанализировать эпос народов мира, можно обратить внимание на то, что там довольно часто встречается вот такой вот сюжет: над определенным эгрегором нависает некая метафоричная угроза, находится герой «избранный небесами» или любой другой сверхъестественной силой (и ею же наделенный) и всех спасает. Безнравственно было бы применить подобный сюжет к обсуждаемой нами ситуации, но подобные обвинения меня не страшат. Как я уже говорил ранее, культура (в качестве сверхъестественной силы) «выбрала» своих героев для ее защиты.
«Кто мы — фишки или великие?
Гениальность в крови планеты.
Нету «физиков», нету «лириков» —
Лилипуты или поэты!

Независимо от работы
Нам, как оспа, привился век.
Ошарашивающее — «Кто ты?»
Нас заносит, как велотрек.

Кто ты? Кто ты? А вдруг — не то?
Как Венеру шерстит пальто!
Кукарекать стремятся скворки,
Архитекторы — в стихотворцы!»
Я отдаю себе отчет в абсурдности предыдущей мысли, поэтому объясню ее. Под защитой культуры имеется в виду исключительно сохранность ее содержания. Вознесенский – в данном контексте, - носитель абсолютной культуры. Так же как и Й. А. Бродский. Но между этими двумя поэтами прослеживается одна существенная разница – быт. Окружение формирует характер, культура – мировоззрение. Быт Бродского сделал его более скептичным и осторожным, Вознесенский же существовал в несколько иных условиях. Отсюда разница и в стиле изложения, и в судьбе. Андрей Андреевич сохранил (в своих стихах) определенное количество юношеского романтизма. Но главной его чертой я считаю умение всегда быть современным. И если от большинства его коллег-ровесников часто отдает нафталином, то стихи Вознесенского всегда благоухали фиалками.
«А фиалки имеют хобби
выращивать в людях грусть.
Мужчины стыдятся скорби,
поэтому отшучусь.»
Впрочем, замечание по поводу нафталина не является неуважительным. Неуважительно - собирать почести и не двигаться вперед.

Андрей Андреевич, по стечению обстоятельств, был знаком с большинством ключевых фигур двадцатого века, и география его знакомств не ограничивается территорией СССР. Пикассо, Сартр, Мерилин Монро, Гинсбург, Хайдеггер – были его собеседниками и получили свое законное место в его стихах. В этом смысле поэзия напоминает своеобразную летопись, что только подтверждает наше предположение.

На протяжении этой статьи я всячески старался избегать библейских сравнений и аналогий, пусть так будет и далее. Вознесенский – учитель, точнее своеобразный герольд от Культуры. И знания его хранились непосредственно в его языке. Который, несмотря на травлю со стороны советских властей, распространялся огромными тиражами среди населения СССР. И если язык – это единица Культуры, то Вознесенский – несомненно, больше единицы. Культура (пусть вас не пугает категоричность этого утверждения), ради собственной сохранности сосредоточила самое себя в нескольких, упоминавшихся выше личностях. Они, в свою очередь, должны были распространить ее (культуру) среди себе подобных и далее. Насколько им это удалось – выяснить, к сожалению, невозможно. Но тот факт, что во времена Вознесенского поэты собирали стадионы слушателей – обнадеживает. И на последок:
«Судьба, как ракета, летит по параболе
Обычно — во мраке и реже — по радуге.

Жил огненно-рыжий художник Гоген,
Богема, а в прошлом — торговый агент.
Чтоб в Лувр королевский попасть
из Монмартра,
Он
дал
кругаля через Яву с Суматрой!
Унесся, забыв сумасшествие денег,
Кудахтанье жен, духоту академий.
Он преодолел
тяготенье земное.
Жрецы гоготали за кружкой пивною:
»Прямая — короче, парабола — круче,
Не лучше ль скопировать райские кущи?»

А он уносился ракетой ревущей
Сквозь ветер, срывающий фалды и уши.
И в Лувр он попал не сквозь главный порог —
Параболой
гневно
пробив потолок!
Идут к своим правдам, по-разному храбро,
Червяк — через щель, человек — по параболе».

Киев. 2010