Я его от души люголем!
(Горло, только поднимет вой)
и учусь улыбаться боли,
чтоб сопливой не стать брюзгой.

Да, нутром улыбаться трудно,
но на то оно и нутро,
чтоб, впитав из проточных будней
хлор и слизь, излучать добро.

Ты остался на стенках легких,
прописался в тот стремный дом,
что нет-нет, а икнет да ёкнет.
Это просто. Все дело в том,
что

ты впечатался на сетчатку,
спроецировался на мир.
Я не скоро сменю перчатки,
я их, знаешь, всегда до дыр.

Разумеется, не зачахну
и в один распрекрасный день
отряхнусь, и прочищу чакры,
и возрадуюсь, ясен пень!

И когда я, в бутылке ветхой,
зашвырну на чердак люголь,
память будет дурацки светлой
о тебе и о слове «боль».

То, что в недрах, всего родимей,
не сыреет и не гниёт.
Ему даже не нужно имя.

Да святится твоё.