Астор Пьяццолла — убийца танго… Когда я впервые услышала его имя и его «Либертанго», эти звуки показались мне магическими. Звуки имени и звуки музыки, как некое единство, отозвались в душе загадочным средневековым пафосом. Мое воображение нарисовало сурового, худого человека в черном, с трагическим взглядом и профилем Мефистофеля, охотника за душами…

Как оказалось потом, реальный облик маэстро был начисто лишен демонизма. Круглолицый, с внешностью «своего парня», Пьяццолла походил скорее на школьного учителя или бухгалтера, чем на рокового похитителя душ. Тем не менее, его имя и его «Либертанго» не солгали — музыка Пьяццоллы оказалась одним из самых сильных и глубоких эстетических переживаний моей жизни.
В созвучиях его странного имени и его страстной музыки меня тогда впечатлила некая неотвратимость — это вам не Карлитос Гардель с его слащаво-безысходным, душещипательным эмигрантским мелосом, уходящим корнями в простодушный мещанский фольклор. Это вам не кафе-шантан. Это и в самом деле уже не танго. Совсем не то, что танцевали в борделях и ночных клубах Буэнос-Айреса, в светских салонах Парижа. Это De Profundis, завораживающая, торжественная, прекрасная музыка, взывающая из глубин и возносящая дух.
Чем отличается застольная песенка от мессы, милая стекляшка от бриллианта, флирт от страсти? Из модного, слезливого, мелодраматического жанра Пьяццолла создал непревзойденный по глубине и драматизму музыкальный стиль. Он назвал его «новое танго», я бы назвала его «танго тремендо» — таково свойство этой музыки потрясать душу.
Что бы создать что-нибудь новое, надо иметь мужество разрушить старое. Пьяццолла на протяжении всей жизни оставался непонятым и непринятым на родине, в Буэнос-Айресе. Там он подвергался и резкой критике, и нападкам, и остракизму со стороны ревнителей жанра, сторонников традиционного танго, а таких в его время в Аргентине было большинство.
Но не будем слишком большими снобами и воздадим кесарю кесарево. Традиционное танго, несмотря на его стилистическую простоту и низкую родословную, и сейчас еще полно неотразимого обаяния. Я его обожаю. Вызывающее и грациозное, чувственное элегантное, оно — парадигма и символ Буэнос-Айреса. И не удивительно, что нашлось немало портеньос, готовых отказать Пьяццолле и в таланте, и даже в месте под солнцем только потому, что он замахнулся на святая святых. Его критиковали за то, что он деформировал традиционное, такое дорогое, неприкасаемое танго. Убийца танго.
Но убить танго никому не под силу, даже такому одаренному его реформатору, как Пьяццолла. Да, Пьяццолла изменил его, порой, до неузнаваемости. Изменил танго, не изменяя ему. Все, что смог сделать маэстро, — это дать старому мотиву новую жизнь, наделить его высоким звучанием, поднять чувственный шлягер до уровня высокого искусства. Но нет пророка в своем отечестве, и современники-соотечественники не оценили ни дара Пьяццоллы, ни его истинных заслуг перед танго. Они упрямо отказывались ходить на концерты гениального маэстро, оставаясь в плену милых сердцу традиций: «Я курю и жду возлюбленного, которого я люблю…».
Однажды, увидав из-за кулис, что на его концерт в одном из залов Буэнос Айреса собралось аж 3 слушателя, Пьяццолла со свойственным ему сарказмом сказал: «Сегодня мы выиграли — нас четверо против троих». Он имел в виду четверых участников своей музыкальной группы.

***
Буэнос Айрес не похож на остальную Аргентину, добрую старушку Аргентину с ее просторами, с необозримой пампой, оглашенной копытами бесчисленных стад и табунов, с мистическими Андами, с пронзительно задушевными песнями метисов-гаучо, с вечными льдами и суровым, элементарным бытом Патагонии, с простотой, открытостью, искренностью и однозначностью.
Буэнос-Айрес простотой не отличается, он имеет претензию на особую высоту, и вы непременно это почувствуете в сдержанной и ироничной вежливости «портеньос». Да, они такие: страстные и высокомерные, задушевные и чванливые одновременно. Их любовь и уважение нужно заслужить.
Когда в конце XIX века далекая Аргентина стала «землей обетованной» для миллионов переселенцев из Европы, четырехсотлетний Буэнос-Айрес из заброшенной провинциальной столицы превратился в некий Вавилон, наводненный массами бедного и разноязыкого люда, оторванного от дома, растерянного и надеющегося.
Большинство иммигрантов были мужчинами. Одинокими. Условия их жизни в перенаселенных припортовых трущобах мало чем отличались от жизни на сибирской каторге, разве тем только, что аргентинские искатели лучшей доли были свободны и полны надежд. Немудрено, что эмоциональная тональность традиционного танго так напоминает тюремный песенный фольклор: тут тебе и маменька родная, и на могилку никто не придет, и луна, и вероломство, и безнадежная любовь, и месть, и страсть, и честь — в общем, как писал давно один советский журналист, вернувшись из Аргентины, «рядом со сборником либретто для танго отчеты средневековой инквизиции кажутся легким, развлекательным чтивом».
Буэнос-Айрес стал мировым городом благодаря в том числе и танго. Неповторимую культуру этого мегаполиса сформировали космополитизм и та особая роскошь сиротства, заброшенности, маргинальности, которая не только лишает самого дорогого — дома, семьи, традиции, — но и дает нечто окрыляющее: надежду, мечту, журавля в небе... Кто сказал, что синица в кулаке лучше, чем журавль в небе? Кулак – это сжатые от боли или гнева, или алчности пальцы руки. Кулаком не сыграешь даже не бубне, не говоря уже о гитаре или банденеоне.
Танго — это культура, рожденная на самом дне, в грязи и нищете эмигрантского припортового борделя, окрыленная надеждой на лучшее будущее, за которым в заморский Буэнос-Айрес, город «добрых ветров», съезжались обездоленные и искатели приключений.
Сам Пьяццолла родился в семье итальянских эмигрантов. Он любил танго, он вырос из танго, знал его и посвятил ему всю свою жизнь, всю страсть и магию своего таланта. И сегодня – через много лет после своей смерти – этот убийца танго, как называли его на родине, стал одним из столпов классической музыки. Он сделал для этого жанра то же, что Штраус для вальса: поднял салонную песенку на божественный пьедестал высокого искусства.

***
Астор Пьяццолла родился в 1921 году в маленьком городке Мар дель Плата. Когда отец Висенте Нонино Пьяццолла подарил восьмилетнему Астору его первый бандонеон, судьба будущего музыканта и реформатора танго была решена. Свое первое танго Пьяццолла сочинил, когда ему исполнилось 11 лет.
Он с детства много путешествовал с родителями и много жил заграницей. Судьба подростком свела его с легендарным Карлосом Гарделем — иконой и идолом традиционного танго. Гардель его приметил и «в гроб сходя, благословил». Знаменитый маэстро услышал игру юного Пьяццоллы и пригласил Астора принять участие в качестве банденеониста в его гастрольном турне. Родители посчитали, что Астор еще слишком мал, чтобы гастролировать, и отказали знаменитому Гарделю. Гардель улетел на гастроли, и этот полет стал последним: идол танго погиб в авиакатастрофе. Пьяццолла остался жить для того, чтобы стать убийцей гарделевского танго. Судьба играет человеком, а человек играет на бандонеоне.
Двадцати трех лет Пьяццолла оставляет Мар дель Плата и перебирается в Буэнос-Айрес. Здесь он сводит дружбу с Анибалем Троило — известным композитором танго, дирижером и бандонеонистом.
Молодой Пьяццолла с наслаждением вливается в богемную жизнь латиноамериканского Парижа: ночами играет на бандонеоне в барах и кабаре, а дни проводит за учебой. Он пишет оркестровки для бандонеона и учится классической музыке у Альберто Хинастера — академического композитора, ставшего впоследствии одним из самых выдающихся латиноамериканских композиторов XX века. Астора приглашают играть в лучших оркестрах Буэнос-Айреса. В эти годы он знакомится с музыкальным авангардом XX века и начинает экспериментировать с ритмами, тембрами и гармонией традиционного танго.
Атмосфера танго, его обрядовость, его маргинальность и экстремизм, его трагизм, вызывают особый интерес молодого Пьяццоллы: «Танго рождается в борделях. Танго — это ночь, это вор, это полицейский, это проститутка. Все исковерканное — это танго». Таким он почувствовал его и таким донес его до нас в новой ипостаси — трагичным, демоническим, контрастным, темным и высоким одновременно. Потому, что любовь способна облагородить и вознести даже самое низкое и исковерканное. Такова непостижимая магия любви.
В 1946 году Пьяццолла создает свой первый музыкальный коллектив, выступающий с его новаторской музыкой. Развязывается бурная полемика: танго или нет? Ритмы, мелодия и оркестровка Пьяццоллы раздражали и возмущали ортодоксов от танго, считающих новаторство проявлением непочтительности и снобизма, а саму музыку — гибридной и неблагозвучной. «Это правда — я недруг танго, но танго, как они его понимают. Они продолжают верить в кумушку, а я нет, они верят в фонарик, а я не верю. Если все меняется, то и музыка Буэнос-Айреса рано или поздно изменится».
В 1953 году Пьяццолла и его музыка становятся протагонистами первого большого скандала: концерт в одном из университетов Буэнос-Айреса заканчивается потасовкой между студентами, симпатизировавшими Пьяццолле, и ортодоксальными преподавателями.
Разочарованный и уставший от враждебности соотечественников, Пьяццолла оставляет танго и уезжает из Аргентины. Он забрасывает свой бандоненон и отправляется зализывать раны в Париж. С 1955 года он изучает композицию под руководством Нади Буланже — французского композитора, дирижера и преподавателя классической музыки. В этот период влияние классики на его стиль становится особенно сильным. И, тем не менее именно Надя Буланже убеждает Астора в том, что его путь в музыке — танго, именно она возвращает Пьяццоллу к бандонеону.
В Париже маэстро экспериментирует со струнными аранжировками и записывает несколько новых композиций, среди которых «Чао, Париж», «Цыганское танго», «Новая гвардия». Видавший виды Париж принимает Пьяццоллу на ура, в отличие от ортодоксального Буэнос-Айреса, продолжающего повторять, что в концертах Пьяццоллы нет души, что под его танго нельзя танцевать! В непредвзятой, космополитической столице прекрасного, музыка аргентинского маэстро находит страстных поклонников. На новом этапе истории танго Париж снова ему дает путевку в жизнь, открывая миру Пьяццоллу.
После успеха в Париже Пьяццолла снова берется за реформацию танго, полный решимости доказать насколько высоким музыкальными достоинствами может обладать этот популярный стиль, будучи подвергнутым изысканной обработке. К сожалению, на родине эти изысканные обработки, такие, например, как «Сюита Тройлана», снискали Пьяццолле прозвище «безумец». Аргентина по-прежнему не хотела слушать Пьяццоллу. В Буэнос-Айресе, куда он возвращается из Парижа на короткое время, как и раньше, он — изгой. Пьяццолла странствует, живет в Нью Йорке, в Риме и сочиняет. Теперь он уже не стремится покорить своих упрямых соотечественников, он просто творит, экспериментирует, концертирует — он в авангарде современных музыкальных тенденций.
11 июня 1983 года Пьяццолла наконец добивается триумфа в Буэнос-Айресе. Такое желанное, выстраданное и запоздалое признание, наконец, приходит к маэстро на родине. Переполненный зал знаменитого тетра «Колумб», затаив дыхание, внимает «народному Астору». «Лето в Буэнос-Айресе», «Варадито», «Прощай Нанино» звучат и резонируют в сердцах восторженной публики. «Я имею честь говорить, что моя музыка — это Буэнос-Айрес», — сказал Астор Пьяццолла в тот вечер, и он не ошибся. Сегодня Аргентина гордиться Пьяццоллой, и на родине композитора уже никто не сомневается в том, к какому жанру следует отнести его музыкальные творения: к жанру бессмертия.

Анна Лысенко
11.05.2909. Киев