Ментальность украинцев эпохи Руины (XVIII в.) и после провала собственной Реконкисты (Колиевщины), получившей нож в спину от запорожского казачества, присягнувшего бороться против гайдамаков и создавшего спецотряды для вылавливания на западных паланках восставших, приняла на себя миссию Малороссии — "покорного умаления (кенозиса)" — судьбу Иоанна Предтечи (по взглядам традиционалистов школы Р. Генона здесь мы имеем именно инициастическую фазу нисхождения к точке "врата людей", летнее солнцестояние, затем чтобы начать восхождение к точке "врата богов", зимнее солнцестояние). Иродиадой для Украины стала её собственная старшина, которая оставила своего "мужа" — украинский народ и "вышла замуж" за его "брата" — Московщину. В этой перспективе "лях" (поляк), как указывет Т. Даренская, — это образ брата, который поддался соблазну подлого обмана, разорвал братские отношения, стал врагом и палачем (аналог избивавших еврейских младенцев), но в эсхатологической перспективе есть тем, с кем будет возобновлено "общий рай", восстановлено вечную Правду, Любовь и Справедливость [Даренська Т.В. Український образ світу в ключових символах поетичної творчості Тараса Шевченка: Автореф. дис. ... канд.філос.наук. — К.: КНУ, 2002. — С13].

Но вместе с тем Украина осознала, что на это время ей следует веселиться и смеятся (отсюда вся её народно-спудейская культура XIX в., неистово проклятая чувствующим подспудную истину В. Белинским), ибо самый малый в Божьем царстве — тот больший за Крестителя, большего среди рожденных от женщин (Лк. 7:28). Ведь, как писал и св. Иоанн Златоуст, этот менший унаследует престол Царя и Господа. Закрывает эту историософскую страницу украинского бытия манифест Кирило-Мефодиевского братства —"... славянин, или простого, или панского рода, теперь должен не любить ни царя, ни пана, а должен любить и помнить единого Бога Иисуса Христа, царя и пана над небом и землей" [Костомаров М. “Закон Божий” (Книга буття українського народу). – К.: Либідь, 1991. – С.28], — осознав, что именно в керигме Иисуса — "Солнца Правды" находиться понимание как человеческого существования, так и существования украинской нации как "краеугольного камня, ранее отброшенного строителями".

Даная оценка украинской ментальности как "апокалиптической" тем самым не снимает ответственности за перипетии истории с самого украинского этноса и не разрешает ограничиватся нижеприведенным "просвитянским" компендиумом причин украинских несчастий (составленных Г. Лозко): 1) антиукраинская политика Москвы, 2) ограничение и преследование национальной культуры своими же "запроданцами" (продажными людьми), 3) удушение национального сознания и переориентация её на классовые или профессиональные интересы, 4) рост городского населения за счёт крестьянства и нивелирование его нацтиональных черт ("своя психика потеряна, а своя не приобретена") [Лозко Г. Українське народознавство. – К. , 1995. – С.90].

Е. Маланюк так охарактеризовал ситуацию: "... Что же такое малорос? Это — тип национально-дефективный, искалеченный психически, духовно, а — в следствии, со временем — и расово ... Брюховецкий — с одной стороны, Тетеря — с другой: вот два облика малороссийства во времена Руины. Но ещё Мартин Пушкарь ... Ибо ..., в противоположность популярного у нас утверждения, малороссийство это не москвофильство и не ещё какое-то фильство. Это — немощь, болезнь, инвалидность внутринациональная. Это — национальное пораженчество. Это, говоря московским указным языком XVII веека, — шатость черкасская, а говоря языком такого эксперта, как царица Екатерина II, это — самоотверженность малороссийская [Маланюк Є. До проблеми етнопсихології малоросійства // Народна творчість та етнографія. – Київ, 1997. - №1. – С.42, 43].

У других народов тоже было своё "малороссийство": у поляков — это идеолог и политик Роман Дмовский, в Ирландии — англоирландцы и президент Де Валера, у белорусов — "бацька" Лукашенка, в Средней Азии ему идентично понятие "манкурт".

"Я не украинец, а малоросс, и этим горжусь, ибо принадлежу к Великой Руси", — заявляли представители украинской управленческой, финансовой и хозяйственной элиты времен "КаКи" ("кравчукизма-кучмизма") [Новиченко Л. Малоросійство і проблеми української культури // Народна творчість та етнографія. – Львів, 1997. - №1. – С.51]. С. Вайль в книге "Укоренение" это явление показывает именно как процесс ассимиляции, который состоит в том, чтобы отобрать у народов их собственные корни. Существа без корней ведут себя двумя образами: "... падают в состояние инерции души, что почти равнозначно смерти ...; или бросаются в деятельность, которая всегда направлена на лишение корней тех, кто их не потерял ... и прибегает при этом к самым жестоким методам" [Вейль С. Укорінення. – К.: Київ, 1998. – С.39-40].

Исследователь В. Войтенко предлагает рассматривать пять типов носителей комплекса малороссийства: 1) "пассивное малороссийство", определением которого есть пристосування к ситуации, воспринятие её как реальности изначальной и вечной; 2) "малороссияйское янычарство"; 3) "номенклатурное малороссийство"; 4) "малороссийский мазохизм", характерной чертой которого есть непрестанный плачь по поводу "как нас мучили"; 5) "ритуальное малороссийство" есть основой не плача, а пения — какие прекрасные из нас христиане, какие казаки, какие у нас писанки и шаровары. В результате — "... духовная жизнь нашего общества большой мерой определяется сплетениями разных вариантов малороссийства" [Войтенко В. Поточні проблеми малоросійства // Народна газета. – 1996. - №18 (248). – С.5].

Е. Маланюк настаивал на том, что "малороссийство" как явление есть только "интеллигентское" или "полуинтеллигентское", выразителем чего был сам Григорий Сковорода: "Мать моя Малороссия, и тётка моя Украина", и что крестьянство только "заразилось" "болезнью малороссийства": "... здесь надо сразу исключить тот тип простых людей, который любил говорить "моя хата скраю", или при польских конскрипциях называл себя полищуком или тутейшим, а при советских переписях записывает свою национальность "русский": это только мимикрия и самооборона, за которыми тянутся века горького опыта" [Маланюк Є. До проблеми етнопсихології малоросійства // Народна творчість та етнографія. – Київ, 1997. - №1. – С. 43]. В исламской традиции для определения такой мимикрии, "прятания своих взглядлов" (что рассматривается как честь, особенно для шиита в присутствии суннитов) существует понятие "такийя".

На наш взгляд, психологи более объективны в определении сущности малороссийства. Это — "... целый невропатический комплекс, который можна назвать социальным садистскомазохистским. Это комплекс социальной неполноценности, инфантилизм со склонностью к забытию, мечтательств, невропатическая тривожность с ананкастическим синдромом и др. ... Такой мазохизм непрерывно связан с радостью от чужих бед, подозрительностью, душевной черствостью, жестокостью и другими садистскими качествами ... Конформный, воспитанный в "коллективистском" духе, неспособный к личной свободной ... ответственности и самостоятельному решению, человек легко воспринимает чужие, авторитарно насаждаемые идеи на веру, слепо. Вследствии этого в её психике создаются стереотипы ..., вырватся из плена которых ... мышление не может" [Москалець В.П. Психологічне обгрунтування української національної школи. – Львів: Світ, 1994. – С.30]. С этим соглашается и А. Каминский, предлагая рассматривать идею "обращения к чужому" сквозь призму "варяжской теории" именно в её психологическом, а не историософском, аспекте и в тесном соединении решения проблемы "комплекса провинциальности" ("бегство в хуторянство"), "недоверие к самим себе" [Камінський А. З історії етнопсихології українства (Комплекс провінційност та його відгомони) // Народна творчість та етнографія. – Київ, 1998. - №1. – С.22]. Даже Чернобыльская проблема, как отмечает Я. Розумный, дискутируется исключительно с позиции психологического порабощения. В украинских авторов вообще велика доза самообвинений, самокритики и самобичеваний — индивидуальных и коллективных [Розумний Я. Плід каяття // Літературна Україна. – Київ, 1991. – 25 квіт.].

Но, рассматривая феномен малороссийства, продолжая линию Е. Маланюка, С. Грабовский пишет: "... малороссийство — это бегство ... от собственного национального (при оставлении не опасных элементов этнографического). Если вспомнить выражение Эриха Фромма, обнаружится, что малороссийство есть специфической разновидностью "бегства от свободы", присущим определенному типу украинского человека... с желанием стать под сень "организующего" хозяина, который заставил бы не думать самостоятельно и следовательно жить счастливо и "аркадично"... такая позиция есть достаточно типичной для малороссийства как ... для тотальной капитуляции пред бытием" [Грабовський С. Українська людина та українське буття // Сучасність. – Київ, 1997. - №3. – С.136, 139]. Архетип этого "бегства от свободы" осмысливается христианской традицией как "не-умный, "не-духовный" страх за свою душу, который испытал апостол Петр в минуты отречения, был страхом, присущим именно тварной душевности в душе человека. Это животный страх пред смертью и есть причиной рабского состояния человека на протяжении всей земной жизни (Евр. 2:15). И именно единственная сила, которую может иметь диявол над человеком, — это сила страха самих людей пред смертью [Сирцова О. Апокрифічна апокаліптика: Філософська екзегеза і текстологія. – К.: КМ Academia; Пульсари, 2000. – С.139].

В радикально-националистической мысли это "бегство" от своего получило эпитет "драгомановщина" ("толочкианство"), а его носитель — "драгомановский (толочкианский) человек" : "... взгляды П. Толочко есть образцовым выбросом злокачественного малороссийства" [Войтенко В. Поточні проблеми малоросійства // Народна газета. – Київ, 1996. - №18. –С.5]. Этот "драгомановский человек" есть выразителем космополитизма, "всемирного гражданства", отрицая национализм, на его взгляд, явление отсталости и старомодности. Конечно, здесь никаким образом не отрицаются заслуги М. Драгоманова в том, что он сумел первым, как говорит Ю. Охримович, "... сделать украинство движением политическим и переубедить современников и потомков, что только путём политической борьбы украинский народ может добыть себе национальное воспитание" [Цит.за: Камінський А. З історії етнопсихології українства (Комплекс провінційност та його відгомони) // Народна творчість та етнографія. – Київ, 1998. - №1. – С.25; заг. – С.22-32].

А. Окара означивает "драгомановщину/толочкианство" именно как "просвещенное малороссийство": Украина рассматривается как провинция — периферийная часть континентальной империи с центром в Москве или Петербурге, и эта тенденция определенным образом продуктивна, поскольку не представляет глобальной угрозы для существования восточноевропейской цивилизации — не превращает Украину во вражескую державу или "санитарный кордон" вокруг России. Но она, указывает А. Окара, именно "... ослабляет волю к собственному развитию, уничтожает уникальные потенции имманентно украинского чувства бытия, лишает самостоятельных претензий в области эсхатологических сценариев и предвидит принятие чуждой национальной идеи и немного иной цивилизационной парадигмы в качестве своей" [Окара А. У пошуках імперської перспективи: Чи призначено Києву стати новим центром поствізантійської цивілізації? // http://www.mesogaia-sarmatia.narod.ru/mesogaia/okara_imperia.htm].

Также не следует путать "драгомановского человека" с т.н. "костомаровским человеком", реализующим на стыке с иноязычным миром новый способ выражения в культуре и философии (у иных народов такими яркими персонажами являются Саят Нова, Чингиз Айтматов, латиноязычные украинские и украиноязычные польские поэты, Салман Рушди, Эмилиу Чоран, Гийом Аполлинер, Василь Быков, Владимир Набоков). Функция "костомаровского человека" — в "медиации", опосредовании, ослаблении внутрикультурных оппозиционных противоречий, привлекая элементы инокультурного ("аппеляция к третьему"), хотя на месте последнего может оказатся и некая более древняя традиция из собственной культуры или сознательно сочиненный миф, утопия.

Всплеск "малороссийства" в независимой Украине, на наш взгляд, обусловлен тем, что в части общества "застряла" в безсознательном негативная оценка относительно с тем, что сделали с "отцом" — СССР (Росией, единой Русью), и отсюда происходит чувство вины и покаяния за совершенное "великое преступление", придается ореол святости ("табу") всему советскому ("общерусскому", восточнославянскому, славяноарийскому), а причастие к русскому языку рассматривается как выполнение "ритуала верности" ("некрофилии") относительно убитого "тотема".